Разлучница

Так бывает: расстаются люди... Разлучница виновата? Только ли она? К сожалению, в жизни разлучить нас друг с другом может многое. Порой это и неосторожное слово, и поспешный совет, и молва, что может быть несправедливой и даже жестокой в своих суждениях и оценках. И та душевная близорукость, которая мешает даже близким людям почувствовать боль другого. Прочитав эту историю, вы поймете, почему имена и фамилии действующих лиц пришлось изменить.

Жена, от которой уходит муж, в устах молвы всегда малым краешком виновата. И лелеяла-то она мало. И берегла плохо. И то в ней не так и это могло бы быть лучше.

Муж, который ушел от жены, в устах все той же молвы всегда малым краешком прав. И жена-то ему злющая, сварливая баба попалась. И теша дыхнуть, выдохнуть не давала. И планида его, видно, такая.

А разлучница испокон века в устах той же молвы злодейкой считалась, черной дамой пик. Будь она хоть золотыми нитками шита в своей красоте, все равно ей вдогонку ком грязи бросить норовили. Только это ей как грибной дождичек, потому что сердце у нее каменное, от добра заговоренное...

Плакать Александра уже не могла — не было сил. И она в бессилии опустилась на колени и одними губами повторяла: Сыночек, маленький, на что мамку бросил? Сыночек, маленький... До бесконечности, до изнеможения. Ее пытались увести. Она не давалась. И тогда тетушки-кумушки в негодовании вскидывали глаза на бывшего ее мужа — Петра. Смотри, мол, негодяй, что сотворил»,— говорили их взгляды. И хотя в смерти сына прямой его, Петра, вины не было, ему и впрямь показалось, будто он преступник и есть. Он даже подумал, останься он в семье, может, с младшим, Васяткой, беды такой не приключилось бы. И ему так захотелось увидеть старших детей, убедиться, что все у них в полном порядке. Он не плакал, но впервые в жизни узнал, как болит сердце. Как оно сжимается, мешает дышать.

Петр хотел подойти к Александре, утешить, но людские взгляды будто сковали его, припечатали к месту. Так и простоял он, молча возле нее, без единого словечка сочувствия. Осуждение читал в глазах людских и укор, но ничего не мог поделать с собою.

Смерть Василька будто отрезвила его. Угар развеяла. Он казнился и маялся, потому что то. что оправдывал прежде легко, теперь этому оправданию уже не поддавалось. Ему очень захотелось уехать, сбежать отсюда. Этих слез, этих глаз не видеть...

На поминках сидели за длинным старым столом, тем самым, за которым двенадцать лет назад шумно гудела свадьба...

Сашеньку, Шурку Максимову, в селе всегда считали девушкой самостоятельной, строгой, рассудительной. И добрее ее, пожалуй, человека не было. Красотой особой она, правда, не выделялась. Да ей как будто это и ни к чему было: парней вокруг нее всегда много вилось. И в товарищах, и в друзьях, и в ухажерах. Все за ней по-серьезному ухаживали. Не обижали: ни словом, ни поступком. А когда Петра после десятилетки в армию забрали и поплыли солдатские письма, все на селе стали к свадьбе готовиться. Через два года, на ноябрьские, всем селом, как водится, свадьбу эту и отгуляли.

Молодые в дом к теще переехали, стали добром обзаводиться, хотя, если честно, в обжитом доме все вроде давно нажито. Но телевизор цветной купили и радиолу. Детское приданое готовить стали. Петр из армии вернулся шофером первого класса, да и Сашенька уже хорошо зарабатывала. Но с Петром ей не всегда легко приходилось: попивал он. Она не жаловалась, не винила судьбу. По любви выходила, за любовь эту и боролась. Время шло. В доме уже росли Оленька и Витюша. Из стройной и тоненькой стала Саша округлой, раздавшейся молодухой. За хозяйством, детьми, работой, мужем до себя ли ей было! Все обстираны, накормлены, в доме чисто прибрано—вот и хорошо. Хотя Петра всегда франтом одевала. И рубашки модные и галстуки. Любит Петр подарки, а она любила дарить их ему. И ему, и детям, и матери, и брату, и сватьям. Свекровь, мать Петра, бранилась, не принимала этой ее расточительности. Но Сашенька слушала свекровь, а поступала по-своему. Жизнь для нее и сегодняшними заботами была прекрасна.

Уже лет пять, как была она Стариковой, но фамилия Максимова так и держалась за ней неотступно. Словно люди ту, прежнюю Сашеньку в стариковское гнездо отпускать не хотели. Так она Максимовой-Стариковой на селе и жита.

Семья Стариковых-старших приехала в село в начале семидесятых. Отец их, Ефим Прокофьевич, лучшим трактористом колхоза считался. Петр восьмой класс тогда окончил. И славу отца к себе примерять стал. Но не в деле, а все больше в похвальбе да болтовне всякой. Ефим Прокофьевич единственного сына баловал. Все позволял. Видным парнем рос Стариков-младший, но, как говорят в народе, «бесхребетным». Неизвестно, как сложилась бы его жизнь в будущем, если бы не влюбился Петр в Сашеньку Максимову. Вначале так, из озорства больше, раз все так и я». Но, видно, всерьез его это чувство задело. И он повзрослел сразу, подобрел. До свадьбы ни на кого, кроме Сашеньки, не смотрел, а когда потом огляделся — вокруг столько девчонок заневестилось, хоть глаза зажмурь. Яркие, стройные, смелые. Глазами — зырк — полцарства обещают. Что его Шурка рядом с этими королевами — серенький воробышек. Загулял он от нее в ту весну, когда первенец родился.

Сашенька и тогда на судьбу не жаловалась. И не то, чтоб она забитой или бессловесной была. Любила Петра. И через любовь ту все терпела.

Через месяц вернулся Петр к Александре. Казнился. Клялся. Прощенье вымаливал. Она его тогда решила не прощать, но таким жалким и горьким он ей показался, таким одиноким и брошенным, что нарушила слово свое — приняла в дом.

В дом-то она его приняла, а сердцем долго простить не могла. Он это чувствовал. Порой даже глаз на нее не смел поднять. Знал, что обидел смертельно. Но со временем стала их жизнь налаживаться. Прошлое забывалось. Всюду их видели вместе: и на танцах, и в кино, и на праздниках, И как знать, может быть, Сашенька и Петр прожили бы вместе долгую, дружную жизнь, если бы не ... разлучница. Закадычная подруга Шуркиной юности — Лариса Еремина.

Детства у Ларисы не было. Вернее, оно было в отсчете ее школьных лет. Первый класс, второй, третий... шестой. Шли годы, а она толком даже дня своего рождения не знала. Мать жила собственной жизнью — странной шумной. Отца Лариса никогда не видела, не знала. Старшие сестры и братья жили в детском доме. Лариса уже стала забывать их лица. Так и росла она гадким утенком», пока в шестом классе не появился у нее друг — Сашенька Максимова. И жизнь круто изменилась. Теперь Сашенькина мама, тетя Маша, перешивала для Ларисы платья, утюжила и стирала ее белье, покупала по две пары обуви: для Саши и Ларисы. Подарки ко дню рождения дарили ей все Максимовы: тетя Маша, Сашенька, ее брат Толя. Была ли она благодарна им тогда? Была. Она всегда плакала благодарными слезами, принимая подарки, дома прятала их под подушку и не расставалась с ними даже в школе. Робкая и счастливая приходила она в дом Максимовых по воскресеньям и в праздники. И тетя Маша всегда старалась незаметно положить ей кусок повкуснее и побольше. Ларису не просто жалели в семье Максимовых — ее искрение все любили.

К восьмому классу Лариса стала самой красивой девочкой в школе. Все Максимовы теперь ревниво оберегали эту красоту от дурных глаз, злых языков. Еще не совершив ни одного проступка, Лариса уже как бы несла на себе порок своей матери. А красота ее в будущий и скорый грех возводилась многими...

Не однажды утешала и защищала тетя Маша Ларису от напрасных наветов. Но чаще других ссорилась она из-за нее со своей закадычной подругой Нинкой (Ниной Васильевной). Тридцать лет дружба эта по их жизни шла, а тут, случалось, неделями не разговаривали. Ты что ж думаешь — говорила Нина Васильевна,— своей заботой переродишь ее? Ларкино нутро изменишь. Вот дуреха. Жизнь прожила, а ума не нажила. Смотри, дождешься, Шурку тебе испортит. У Ларки одни кавалеры на уме». Не здоровается после таких слов с ней тетя Маша. Но тридцать лет одним днем не спишешь — всегда мирились.

После восьмого класса Лариса пошла, работать дояркой (ее приняли — сделали исключение). На первую получку всех Максимовых отдарила: тете Маше платок кашемировый. Сашеньке — отрез на платье. Толику перочинный ножик из семи предметов. Все деньги на подарки истратила, но ощущение у нее тогда такое было, словно она миллион в лотерею выиграла.

А жизнь шла себе потихоньку. Из самой красивой девочки в школе Лариса превратилась в самую красивую девушку села. И внимание особое к себе ощутила со стороны парней и даже женатиков. Вначале шутя силу свою над ними испытывала. И так и эдак всеми крутила. И сама посмеивалась над собой же. Но жизнь закружила, затянула, даже оглянуться не дала. Развелся из-за нее с семьей человек неплохой вроде, на десять лет старше ее. Но пожила она с ним месяца три и в город от него уехала «счастье красивое искать».

Максимовы ее тогда уговаривали остаться, одуматься. Но ее не удержать было, не образумить. Через месяц пришло от нее письмо: «Устроилась хорошо, работаю в буфете, скоро комнату обещают дать. Пока живу в общежитии. Не скучаю. Много интересного. Потом три года от нее ни слуху, ни духу, И вдруг, как раз под новый год, объявилась. Серая, выцветшая вся. Глаза в подол платья прячет. «Растрата. Деньги нужны. Вернуть надо. Судить могут...»

Что смогли, собрали ей: почти всю сумму — пятьсот шестьдесят рублей. И опять она плакала, благодарила. Деньги потом все до копеечки за три года вернула. А письма ни одного не прислала. Только-то и весточки от нее шли — переводы денежные. Сама тоже ни разу не приехала. Все некогда. То в новых романах, то в печали старой. Но когда сын у нее родился, тетя Маша съездила, помогла, не усидела дома.

Жизнь в городе не сложилась у Ларисы. Сын рос без отца. Жилья не было. И она решила вернуться в деревню, но не в свою родную (там людей совестно было, что жизнь в городе не получилась), а в соседнюю. Купила старенький дом, перевезла туда сына, на ферму устроилась. Через год лучшей дояркой стала. Работать она всегда умела — ловкая, быстрая. Но личная жизнь не складывалась...

По письмам знала она о Максимовых все. У Сашеньки росли двое детей — третьим она ходила. Толик женился. Тетя Маша еще работала. Невесткой была довольна. Внуками тоже. Сашеньку очень жалела. По Ларисе скучали.

И Лариса, наконец, собралась в гости. Принарядилась, прифасонилась. Красивой приехала — это все помнят.

Александре до декрета недели две оставалось. Тяжело она ходила. Лариса ей по дому помогла, в огороде порядок навела.

Петр, то подай, Петр, это сделай. Сходи воду принеси, пойди лопату отнеси». Все-то у нее ладно да весело выходило. Уезжая, всех к себе приглашала.

Чуть раньше срока родился у Петра и Александры сын Василек. Как узнал Петр эту новость — в тот же день к Ларисе и уехал. Тайком. Никому ничего не сказал. Три дня его искали, с ног сбились. Самое худшее в голову приходило. От Александры скрывали, но кто-то из «сердешных» проговорился. Она на ноги всю районную милицию подняла. Извелась, почернела. А Петр через неделю объявился — живехонький, здоровехонький. Но объяснять ничего не стал. «Сама узнаешь»,— только и сказал.

От Ларисы пришла поздравительная телеграмма, в которой она всем крепкого здоровья и счастья желала». Через неделю сама приехала. Подарки привезла. Не одна приехала, с сыном. И опять два дня по хозяйству, дому, огороду хлопотала. Деловитая. Услужливая. Смешливая.

А когда вечером ужинать сели, Лариса с Петром все перешептывались, переглядывались. «Как молодые»,— пошутила Александра. И невдомек ей было, какой безжалостной правдой прозвучали эти слова. Через месяц Петр собрал вещи и ушел из дома навсегда...

«Подружка милая, Сашенька. Не казни меня сильно. Не нужен он мне вовсе. Гоню—не уходит. А как все получилось у нас — и сама не знаю...» Александра на письмо не ответила, а Лариса прежней дружбы хотела, прощения себе полного. Ей хотелось, во что бы то ни стало оправдаться. Перед собой ли, перед ними?

...После похорон Василька Петр решил было вернуться к Александре. Заговорил он с ней об этом прямо на поминках. Сказал, что душа за старших детей болит, что неспокойно ему, страшно. Но в Александре боль утраты была столь велика, что она только и сказала тогда: «Уходи ты. видеть тебя не хочу больше». Петр уехал к Ларисе и больше не приезжал. В душе он понимал, что простить его во второй раз Александра вряд ли сможет.

Стал он замкнутым, угрюмым. Ходил, молчал...

Лариса перемену ту в Петре сразу заметила. Но тоже молчала, не упрекала, не вмешивалась. Ждала. Покормит молча, и словно нет ее в доме.

Однажды Пётр тайком от неё съездил к своим. Издалека, украдкой поглядел на детей и Александру. В дом зайти не решился. И еще больше замкнулся, даже отдалился от Ларисы.

Она уже собиралась поговорить с ним, понимая, что этот разговор неизбежен, но со дня на день откладывала. Уйдет он к своим или останется с нею, вот что тревожило ее тогда больше всего. Но тут пришло письмо от бывшей тещи в правление колхоза. Петра вызвали туда, но разговора не получилось. Обе стороны взяли не ту интонацию. Петр озлобился, от сомнений и следа не осталось, упрямо сказал: Не вернусь». Так и отписали теще. И тогда письма от нее пошли в бухгалтерию, партком, во все инстанции. С Петром разговаривали, стыдили.

А он после разговоров этих все былые колебания с себя сбросил окончательно. Появилась у него вдруг жесткость, неприязнь ко всему, что было в прошлом.

Те письма писала тетя Маша тайком от Александры, но вместе с Ниной Васильевной, главной своей советчицей и наставницей. Хотелось тете Маше лучше для дочери сделать, но вышло от этой затеи непоправимо хуже всем.

На письма приходили официальные ответы. Петр возвращаться не собирался. Ларису по закону наказать не могли, не было такой статьи. И тогда Нина Васильевна пошла в «новое наступление»: стала уговаривать Максимовых съездить к Петру. Всем вместе. Александра долго отказывалась. Как-то странно и нелепо видела она себя в этой поездке. Но стала просить мать. Плакала, упрекала, требовала. И Саша заколебалась.

Нина Васильевна, словно почувствовав перемену, зачастила к Максимовым. Все уговаривала Александру: «Поезжай, забери мужа. Свое возьмешь, не чужое». Случалось, говорила при детях. «А что,— вскидывалась удивленно,— они уже большие, пусть все знают». Дети были главным аргументом. Все на детях и сошлось. Словно водили ими Александру в разные стороны. Ради них она согласилась ехать к Ларисе. Зачем? Да кто ж теперь скажет. Потом жалела, но изменить уже ничего было нельзя...

Поехали они все вместе. Нина Васильевна тоже, на всякий случай, для поддержания духа. Ни мать, ни дочь о поездке той вспоминать не хотели. Все не так получилось. Да еще дети свидетелями были. Зато Нина Васильевна охотно и подробно обо всем рассказала... Приехали рано утром. Устали. Нервничали. Вышли из машины (ехали на такси), стоят у калитки, войти не решаются. Дети отца увидели, наперегонки к нему бросились. Лариса вышла, но, как увидела Нину Васильевну, встала в дверях. «Не пущу в дом эту гадюку»,— кричит. Тетя Маша стыдить ее за те слова стала... И как началось, как пошло. Такое друг другу наговорили — вспомнить стыдно. Покричали, поплакали и уехали. После всей той истории только алименты стали приходить от Петра регулярные да чуть побольше...

...Дом их виден сразу от поворота, второй. Старенький дом, старый, разросшийся сад. Лариса стояла на крыльце, словно ждала гостей или высматривала что-то на дороге. Тревожный, бегающий взгляд, беспокойные, нервные руки.

— Вот так и живем. То крыша потечет, то печь дымить станет. Без мужика в своем доме нельзя. Да что там говорить, кто не бедовал в одиночку, тот не поймет. Вопрос: «А как же Шура с двумя детьми жить будет?» — она оставила без ответа.

О совести заговорила сама. И тем, признаюсь, немало удивила меня.

— Мне ведь тоже хочется с чистой совестью жить. И спать спокойно. Я обо всем столько передумала, переплакала. Не верите? А толку что? Изменить ничего нельзя. Петр у меня прижился. Я к нему привыкла вроде. Живем... Вначале-то всего и хотела: норов с Александры сбить. Уж больно гордая она у нас, самостоятельная. Пусть, думаю, в моей шкуре немножко посидит, победует без мужика. Обидела она меня однажды сильно.

Она засмеялась нервно. Спрятала глаза за ресницами, еще темными и длинными. ...Давно это было. Как-то в разговоре Александра скорее из сочувствия и любви к Ларисе, нежели из злого умысла, обронила фразу: Красивая ты, Лариса, а счастья у тебя нет ни капельки. Отчего так?».

Больнее всего Ларису кольнуло это: «Отчего так?> Всю ночь проревела она, все думала: «Отчего же так? Отчего?» И такое в голову полезло, что хоть криком кричи... И мужа своего первого вспомнила, и людей хороших, стоящих, которые жизнь не пробежать, прожить хотели, и ее в ту жизнь звали, да она отмахивалась. Чего-то особенного для себя искала. Необыкновенного. Думала тогда Лариса, голову ломала, но не понимала чего-то главного...

Молчали мы долго. Она по цветастой клеенке указательным пальцем обводила рисунок: желтые цветочки, птички райские с огромными сине-красными хвостами. «Вот, Петр купил...» — и она разгладила замятый угол.

— Да он алименты детям аккуратно отправляет... Нам денег не жалко. Что мы, злодеи какие? Я ж Александре к рождению золотые сережки подарила. Давно, но теперь они тоже денег немалых стоят.

И опять сидели, молчали. Потом она показывала огород. Грядки, которые вскопал Петр, крышу, которую он починил, забор, который будет заново ставить: старый давно завалился...

Я чувствовала, что все это время она не позволяла себе думать о прошлом. Потому что тогда все, что творила она сейчас, оборачивалось против близких ей людей ужасающей несправедливостью и предательством. От несправедливости она еще могла бы отмахнуться. Ведь к ней самой (как считала она) жизнь так часто оказывалась несправедливой. А вот предательство — это страшно, если, конечно, понимаешь, что творишь. Поэтому лучше было жить, как живется.

— Ну не убила же я в самом деле? — она не спрашивала, она защищалась этой фразой...

Петр пришел вечером. Завидев чужих в доме, смутился, ушел в сарай. Но вскоре вернулся, уверенный, нагловатый, и от порога ядовито спросил: Что, теща прислала? Никак не успокоится?' И больше в разговор не вступал, словно все происходящее его не касалось. Насупленно молчал. Ответил только на один вопрос. С вызовом ответил. Чего живу здесь! Так вольготней. Свободнее с Ларкой жить. Она и слова поперек не скажет... А дети... Не я один от семьи ушел...»

...Они стояли рядышком. Пытались сбросить неловкость, выказать нетерпение. Но состояние их души выдавали руки. Они не знали, что с ними делать. Куда деть.

Уже у самой калитки Петр, догнав меня, неловко спросил: «Ну как там мои?»

Стоял, ждал ответа. Что я могла сказать ему?

Живут. Все здоровы. Но смеха в их доме стало меньше, а слез больше. Огород они в этом году вскопали и засадили последними. Трудно Александре одной справляться: хозяйство немалое.

У Витюшки машинки игрушечные без колес бегают, спотыкаются. Кукла у Оленьки так до сих пор без руки и живет. На пруд им теперь ходить не с кем. Мамке некогда, а одних пускать боится. Вот и возятся они почти все время во дворе, выглядывают за калитку, ждут: вдруг от автобусной остановки скоро и легко зашагает к дому их отец. Но взгляды эти устремляются туда все реже.

А так — что же? Живут. Ждут пока.