ГОЛУБОЕ И ОРАНЖЕВОЕ ИЛИ ДРАМА НА ГОЛУБЯТНЕ
Александр Шеянов родился в 1951 году в Оренбурге. Окончил Мордовский государственный университет и отделение журналистики Высшей комсомольской школы при ЦК ВЛКСМ. Печатался в альманахах издательства «Молодая гвардия» «Истоки» и «Парус», в журнале «Смена», в «Литературной России». Был участником VIII Всесоюзного совещания молодых писателей. В 1980 году Александр Шеянов выпустил свой первый сборник рассказов «Не крушите снежных баб». Предлагаем вниманию читателей рассказ из новой книги, которую автор готовит к печати.
Лучшая голубятня в округе была у Борьки Кнорова. Среди обветшалых, сгорбившихся сараев, пыльных кустов бузины, расшатанных заборов статная, обитая новеньким листовым железом Борькина голубятня походила на неприступную башню.
Совсем недавно на ее месте лежала в пыли городошная площадка, но Борька, которому плевать на городки, решил расширить свои владения.
Строительство новой голубятни продолжалось с неделю. В нем участвовали и сам Борька, и какие-то рабочие, видно, с ближней стройки, и те, кто заискивающе величал голубятника Борисом. Ну, а те, кто нарек его презрительно Кнорой само собой, участия в освоении новой территории не принимали и наблюдали со стороны, что получится из Борькиной затеи.
Строительство шло споро. Уже в первый день вкопали шесть внушительных столбов. На другой день скрепили их верхушки надежными продольными и поперечными балками. Потом лег настил — железный пол будущего первого этажа, стена из слоеной фанеры с маленьким оконцем. Потом прибавился второй этаж — обтянутая металлической сеткой клетка. И уж над ней, над клеткой,—открытая площадка, увенчанная длинным шестом с перекладинами, чтоб было где Борькиным голубям и самому разместиться на отдыхе и гостей усадить.
Каждое утро Борька вразвалочку выходил из дома с приставной лестницей в руках. Тут же находились желающие ее поднести. Попробуй не поднеси! Все мальчишки-голубятники в поселке зависели от Борькиного расположения. Уж если кто из них вставал ему поперек дороги, Борька любыми путями заставлял «уважать» себя. Не смирился, не признал Борькиного верховодства,— переманит двух-трех лучших голубей, а то и всех. До единого...
Если Борьке и не удавалось открыто, с помощью своей огромной стаи переманить чужих голубей, то все равно в одну прекрасную ночь они «испарялись» из-под ненадежных голубятен или с чердаков. Кто их воровал, установить не удавалось, но обнаруживались они все у того же Борьки. А с него взятки гладки: одно твердит — в районе на базаре купил. Съезди, проверь... Если же кто-то продолжал приставать с расспросами, то рисковал схлопотать. Одному-пацану с Заречной улицы даже вышиб в драке два зуба — и обошлось.
Правда, мать пострадавшего пошла в школу, в милицию, в райисполком. Борьку зачислили в разряд трудных подростков, и... все осталось по-старому. С тех пор голубятники решили с Борькой не связываться.
Он небрежно ходил по двору, засунув руки в карманы, нагло зыркал по сторонам и презрительно сплевывал.
Но не все, видимо, с ним мирились. На второй день после завершения строительства пущенный из-за забора камень разбил окошко обитой железом голубятни. Словно обрадованно звякнуло разбитое стекло. Борька как раз направлялся к голубятне. От неожиданности выронил лестницу и, по-звериному рыкнув, бросился к забору, но на полпути резко остановился и кинулся обратно. Схватил лестницу, приставил ее к стене голубятни и, быстрее пожарного на пожаре взлетев по ней к окну, заткнул дыру стянутой с себя курткой. Сделав это, он облегченно вздохнул: ведь через разбитое стекло могли улететь неприрученные голуби. Только когда они привыкали, он выпускал их, и то не сразу на волю, а в клетку этажом выше — пусть зарешеченный, но воздух. А если они по-прежнему не смирялись, им ничего не оставалось, как глазеть в махонькое окошко — на застекленные изгибы крыш, на застекленные раскидистые ветви, на застекленное бездонное небо, на застекленное яркое солнце... К тому же кормил Борька непокорных хуже, чем остальных... И не успей он сейчас — они могли бы смыться...
Борька еще раз облегченно вздохнул и решил назло всем погонять голубей, но прежде собрал осколки стекла, отнес их к забору и рассыпал на том месте, откуда был пущен камень. Причем, рассыпая осколки, старался, чтобы каждый из них торчком вошел в землю... Потом наскоро погонял голубей, разумеется, проверенных, покормил их и, подхватив лестницу, удалился... Появился лишь к вечеру со странным изобретением в руках. После получасовой непрерывной работы в окошке голубятни опять появилось стекло, но только теперь с внутренней стороны в него уперлось Борькино адское изобретение — металлическая решетка со стальными остриями.
«Пускай теперь хоть руками выдавливают, хоть камнями бросают»,— ухмылялся он, запирая замок.
И так бы, наверное, в лучах мальчишечьей все окружной, как считал Борька, славы и текла его размеренная и спокойная жизнь, если бы не одно обстоятельство.
Кто-то из особо приближенных донес ему, что у пацана Дениса, который не так давно поселился на соседней улице и которого свита Кноры сразу окрестила «Деньдисом», есть пара голубей необыкновенной красоты. Таких не было не только в их округе, но и во всем поселке.
Борька вроде бы снисходительно выслушал донесение, но внутренне весь загорелся. Вот бы ему тех голубей! А как завидовали бы все пацаны! Конечно, они и так завидуют ему. Не случайно же кто-то из них нарисовал на одной стене голубятни табличку «Осторожно, злая собака», а остальные стены разукрасил отборными словечками, из которых самым ласковым было — живодер. И теперь многие пацаны все чаще слонялись не вблизи его голубятни, а под окнами «Деньдиса»: тот, как выяснилось, голубей не гонял, на базаре у птичьего ряда днями не пропадал, тайком не покуривал, лампочки в подъезде не разбивал, по утрам занимался на турнике да вдобавок ко всему частенько ходил с зажатой под мышкой книжкой.
У Борьки же в последние дни появилось новое занятие. Нет, на турнике он дрыгаться не начал — чего еще не хватало! Но теперь каждое утро он брал бинокль, забирался на чердак дома, возвышающегося напротив окон Дениса, и подолгу любовался разгуливающими по подоконнику голубя. Пара и впрямь была восхитительная! Каких только голубей не было у Борьки — и ленточные, и красно-желтые, и черно-пегие, и хохлатые, и крюковские, и чиграши мраморные, и чиграши березовые, и крестовые монахи, но вот таких, названия которых никто и не знал, не было. Одна окраска чего стоит! Такую он никогда, даже на картинках, не встречал: будто небо, распростертое над горизонтом, отдало голубям частицу своей ослепительной синевы, роскошная июльская листва добавила изумрудной акварели, а солнце окатило их трудки и растеклось по крыльям оранжевым...
Злость Борькина еще сильнее подогревалась тем, что не берег породу Денис. На его подоконник отовсюду слетались сизари, а он не шугал их, как следовало, и тем портил свою прекрасную пару. Ведь они, как самые обычные голуби, не гнушаясь компанией сизарей, преспокойно клевали вместе с ними, и что поразительно — сизари, которые на первых порах норовили выхватить корм друг у друга, уже не толклись... Ох, уж эти сизари! Он не подпускал их к своей голубятне на рогаточный выстрел! Сейчас своей невзрачностью они лишь подчеркивали красоту несравненной пары. И Борька, заходясь от нетерпения, подолгу торчал на чердаке.
Однажды, в какое-то мгновение, ему просто захотелось ворваться к Денису и отнять голубей, но тот, как нарочно, появился в окне с гантелями, и Борька, запечатлев его раздувающиеся мышцы, понял, что не справится. И не зная, что предпринять. Борька спустился с чердака и отправился к своей почему-то потускневшей голубятне...
Мучили зависть и досада. Теперь, где бы он ни был, только одно у него было на уме. И если раньше он мог иногда пропустить день и не отправиться на чердак, то теперь каждое утро, когда Денис подходил к окну, он уже осторожно наблюдал за ним.
Денис настежь растворял окно, сыпал на подоконник крупу, крошил хлеб, наливал в блюдце воды и выпускал несравненную пару. К ней слетались сизари. Денис добавлял крупы и исчезал в глубине комнаты, совершенно не наблюдая за голубями, а Борьке приходилось следить за своими в оба. Не то чтобы их кто-то осмелился похитить, а просто они сразу бы передрались.
С аппетитом поклевав, прекрасные голуби, из-за которых внутри у Борьки, как в загнивающем яблоке, завелась червоточина, пили воду и за сизарями взлетали на карниз дома. Крыша сразу же тускнела от их красоты, а они спокойно разгуливали почти у самого провала чердачного окна. Это-то и навело Борьку на мысль.
Однажды утром, когда крыши лучились от солнца, он стащил с шеста упирающегося Однокрылого и спрятал его за пазуху. Однокрылый, было, трепыхнулся, но Борька быстро утихомирил его, щелкнув, как всегда в подобных случаях, по нахохлившейся головке, и Однокрылый затих — жизнь научила его мириться. А что оставалось делать? Кому он такой нужен... Хотя смириться до конца он не мог.
С того времени, когда ему, еще не выучившемуся толком летать, Борька Кнора перебил крыло, он крайне редко испытывал радость. Разве когда ему, то взмывая, то падая, удавалось слететь с голубятни на крышу сарая или ветви деревьев...
Борька закоулками пробрался к дому Дениса, по пожарной лестнице поднялся на чердак. Там, отдышавшись, выгреб из кармана две пригоршни отборной пшеницы, из другого извлек тонкую шелковую нитку. На одном конце нитки сделал петлю, попробовал ее на крепость и растянул на крыше, сверху густо засыпав пшеницей. Закончив приготовления, он вынул Однокрылого и, дав склевать с ладони пару зерен, выпустил его.
Однокрылый недоверчиво посмотрел на зерно, но голод взял свое, и он принялся с опаской поклевывать зерна. Откуда ни возьмись, сразу слетелись сизари. Через некоторое время, показавшееся Борьке целой вечностью, над карнизом взмыла долгожданная пара и опустилась рядом с сизарями. Борька чуть не подпрыгнул на месте. От нетерпения по телу разошелся
какой-то странный зуд и застрял между лопатками. Левой рукой Борька скреб спину, а правой держал конец нити и зорко смотрел в щель.
Ничего не подозревая, голуби клевали золотистые зерна. Однокрылый испытывал непонятное ему беспокойство и хотел поделиться им с сизарями, но те его успокоили. Вот в собравшуюся змейкой невидимую петлю заступил сизарь — Борька чуть не задохнулся от ярости, но сдержал рвущийся наружу вопль. Сизарь спокойно клюнул еще несколько зерен и вышел из петли. И тут в петлю заступил самец, которого Борька давно уже окрестил «Оранжевым», и спроси у Борьки после, как он удержался, чтобы не дернуть за нитку,— он и сам не смог бы ответить. Но удержался. Удержала неожиданно всплывшая откуда-то изнутри, из самой червоточины мысль, что лучше поймать самку, тогда легче будет завладеть и самцом...
Оранжевый неторопливо вышел из уже готовой стянуться петли. И вот — на сей раз у Борьки перехватило дыхание — в нее заступила самка, и Борька сначала чуть потянул, а затем резко дернул нитку. Оранжевая испуганно рванулась за взметнувшимися голубями, но крылья напрасно секли воздух — ее что-то неумолимо тянуло к чердачному окну. Она рванулась и вновь, как подрезанная, упала на теплую крышу, хлестнув, но ней крыльями. Борька хотел было схватить Оранжевую, как вдруг какая-то тень заслонила солнце. Он в испуге отпрянул... Перед чердаком кружил Оранжевый. Борька отмахнулся от него и только после сообразил, что нужно было попытаться поймать его. На всякий случай размахивая перед лицом рукой, он подтащил к окну вздрагивающую Оранжевую и спрятал ее под рубашку. Тень перед лицом то уменьшалась, то увеличивалась, но кружил Оранжевый уже на таком расстоянии, что его схватить было невозможно. Неожиданно рядом с окошком Борька увидел неизвестно почему нахохлившегося. Однокрылого и по привычке протянул к нему руку, но тот больно клюнул по пальцу. Разъяряясь, он хотел схватить Однокрылого, чтобы тут же свернуть ему шею, но в это время больнее прежнего его долбанул по голове налетевший сбоку Оранжевый, а Однокрылый отлетел к карнизу. Борька полез было за ним на крышу, но под рубашкой забилась Оранжевая и он, понимая, что времени на расправу не остается, спрыгнул в чердачную темень.
Внутри стремительно расплывался подсасывающий страх. Начало мерещиться, что вот-вот откуда-нибудь из сумрака вынырнет Денис, и Борька, сдавив на груди Оранжевую, скачками промчался по оглушительно хрустящему шлаку к открытому люку дальнего подъезда, на одном дыхании спустился по лестнице и, миновав подъезд, ринулся за угол. Во избежание подозрения он решил погонять голубей. Но передумал и отправился на привычный ему наблюдательный пункт на крыше.
Оранжевый все еще метался у чердачного окна. Вдоль карниза сидели нахохлившиеся сизари. Среди них был и Однокрылый. «У-у... — в бессильной злобе погрозил ему кулаком Борька,— жрать захочешь, прилетишь, я тебе шею сверну...»
В это время ему почудилось, что по крыше забухали тяжелые шаги, и он, бросив наблюдательный пункт, побежал к голубятне: скорее, скорее перепрятать Оранжевую!
Бросив ее в ящик из-под посылки, отнес домой и спрятал подальше в кладовку. И вовремя, потому что под окнами раздался шум и последовал оглушительный звонок. Борька нехотя открыл дверь, придерживая ее ногой. В щель протиснулся Денис. За ним были те, кто всегда на Борьку косо посматривали. Борька невольно попятился и придал лицу независимый вид, но что не помогло. Денис под угрозой надавать по шее заставил его идти в голубятню, и он до этого собиравшийся нахально возразить, неожиданно для себя смиренно поплелся, обиженно бормоча: «У меня вот у самого кто-то сегодня свистнул законного голубя, а я ни к кому в дом не врываюсь...» Но открыть голубятню пришлось, и, усмехаясь про себя, он широко развел руками: смотри, мол, нету... нет у меня...
Денис, недоверчиво хмурясь, повернулся и пошел в окружении ребят.
Прошло несколько дней. Для Борьки они были такими медленными, что казалось, будто он со всех сил тащит их в одну сторону, а кто-то еще сильнее тянет в другую. Деньдис. Денис, которого теперь, как узнал Борька, многие величают по имени и с уважением, больше не появлялся. Понемногу, по капельке, страх исчезал точнее, хоронился куда-то вглубь. Еще через два-три дня Борька отнес исхудавшую Оранжевую в голубятню. Потом он даже выпустил ее из нижнего этажа в клетку, но она так исступленно забилась, что он быстренько упрятал ее обратно вниз, где ей ничего не оставалось, как биться в стены. И в этот же день прилетел словно почувствовавший, что она появилась. Оранжевый. Он около часа чертил прозрачно-струящееся небо возле голубятни, но так на нее и не сел, а устав, опустился на разлапистый клен. На этом же дереве Борька увидел Однокрылого.
«Может, это он навел на след Оранжевого?»— закралась мысль, и Борька хотел было запустить в Однокрылого камнем но, подумав, насыпал на открытую площадку голубятни зерна, выпустил красивых самок, поставил блюдечко со свежей водой и убрал с окошка стальную решетку: голуби вряд ли осилят стекло, но если Оранжевый увидит подругу, появится больше шансов его заполучить...
Вместо обычных редких лучей в темень голубятни вонзился сноп света. Борька спрятался за ближайший сарай, под крышей которого разморенно чирикали воробьи, а на крыше сонно дремали грузные вороны. Оранжевый опять закружил у голубятни, не обращая внимания ни на отборное зерно, ни на красивых самок, ни на хрустальную водичку. Круги его смыкались на глазах. Наконец он увидел ударившуюся в стекло Оранжевую и, стремительно спикировав, вонзился в стекло.
Стекло натужено звякнуло. Оранжевая заколотила по нему клювом, а Оранжевый снова и снова рвался к ней навстречу.
Борька, до этого оцепенело наблюдавший за происходящим, теперь, пригибаясь к земле, крался к голубятне. Но голуби, точно сговорившись, отпрянули от оконца — она вглубь голубятни, а он ввысь — и вдруг рванулись друг к другу. Звякнуло разбитое стекло, и рваные его острия вонзились в оранжевые грудки...
Забывший про свою решетку между стеклами, Борька вдруг близко увидел, как пронзительно вспыхнули и погасли в глазах голубей клочки голубого бездонного неба.
