ОБРАТНЫЙ АДРЕС – ПАМЯТЬ
Почерк иногда неразборчив, некоторые фотографии до того выцвели, что только любовь да родная кровь и могут увидеть то, что некогда запечатлела любительская фотокамера. Это письма войны. Это фотографии войны. Это наше горе и слава.
Стихи с рефреном...
«Шестого ноября 1942 года под Сталинградом мы танкисты, получили посылки от неизвестных нам советских людей. В одной из них были теплые вещи, кое-что из продуктов, а главное — стихотворение, написанное детским почерком.
Многие танкисты переписывали стихотворение, многие выучили его наизусть. А идя в бой говорили: «Отомстим за Наташину маму!»
Мы закончили войну в сентябре сорок пятого в Порт-Артуре. Оставшиеся в живых танкисты нашего соединения почти ежегодно встречаются в День Победы. Искали Наташу, но не нашли пока. А нам так бы хотелось найти ее, ведь она стала будто родной.
Вот эти стихи, которые мы помним наизусть: они длинные — и про смерть мамы и как собирать посылку помогал Наташе и бабушке какой-то «дядя Носов», а рефреном там повторяются такие строки:
- Я бойцам хорошим нашим
- Шлю большой, большой привет.
- А зовут меня Наташей,
- У которой мамы нет.
С уважением! Бословяк И. 3., ветеран бывшей 6-й гвардейской танковой дивизии, г. Клинцы, Брянская область.
«Мне не было и двадцати»
«Летом 44-го мы насыпали, совершали ежедневные марши по 50-60 километров. Уставали страшно. У нас был хороший доктор Меребишвили Шота, к нему подойдешь и скажешь: «Разрешите проехать на лафете?» Это мы так отдыхали: проедешь километра 2—3 на лафете пушки, потом сядешь на обочине и дожидаешься своих.
Так и в тот раз случилось. Сижу, жду, когда моя санрота до меня допылит, как вдруг чувствую какую-то тревогу. Прискакал верхом комполка Кузнецов и срочно завернул второй батальон с марша в сторону. Я, было, говорю, что я не ихняя, не из второго батальона, а Кузнецов мне: там санинструкторы тоже понадобятся, да еще как! Мы проехали на машинах километров 15 к реке Березине. Хороший был такой денек, свежий и солнечный. Со мной в «студебекере» ехали солдаты из пополнения: все молодые, еще ни разу не стираном обмундировании. Мне не было тогда двадцати, а им-то и того меньше.
Сначала от реки так хорошо, свежо пахло, но потом потянуло запахами боя. И вот увидели исковерканную подводу с ранеными и убитой, раздувшейся лошадью. Смотрю, от трупного запаха солдатики мои юные побледнели, многих стало рвать. У многих в глазах слезы. И хорошо, что слезы, не надо сразу много такого видеть: страшные позы убитых, сгоревшие, обугленные трупы танкистов. Нас, оказывается, бросили на помощь дивизии прорыва. Бой, видно, был перед переправой крупный, куда ни глянешь — не видно конца страшному зрелищу.
А на середине нового деревянного моста на нас налетела фашистская авиация. Поднялась стрельба, но немцы успели поджечь мост и обстрелять нас с бреющего полета. Первая наша машина загорелась и с солдатами полетела в реку. И под нашей машиной затрещал настил, и мы медленно пошли под уклон. Сидящий рядом со мной солдатик был ранен в предплечье, а другой — в голову. Я еле успела наскоро перевязать их. Тут взводный дал команду прыгать в воду. А мост высоко над водой! Лечу я этак «солдатиком», а сама думаю: какая же это будет глубина? На мне две санитарные сумки, набитые перевязочным материалом, да еще один раненый солдат вцепился мне в ремень, может, плавать не умел? Ну думаю, не выплыть нам. Но чувствую, вошли ноги во что-то мягкое и врезались мы чуть не по колени в ил, а воды было по грудь, не больше, а ведь самая середина реки — повезло-то как! Раненые вцепились в меня, и пошли мы к берегу гуськом, как утя с утятами я ведь здорова-здоровешенька.
В 1943 году после окончания десятилетки мы — это пятеро десятиклассниц вместе с молодой учительницей математики — ушли на фронт добровольно. Нас направили в зенитный артиллерийский полк, и мы сопровождали эшелоны к фронту. День Победы встретила в Польше. На фронте стала членом партии. Нелегко девушке на войне. Война — ведь это тяжелая мужская работа. Но как же не воевать когда катится по стране такое горе? После демобилизации вернулась домой. Отец погиб под Сталинградом, дома еще две сестренки. Работала, экстерном окончила учительский институт, и 30 лет проработала с детьми, и своих троих вырастила, они все получили высшее образование, а я сейчас работаю в библиотеке.
Гвардии старшина 46-го гвардейского Таманского полка ночных бомбардировщиков Алевтина Александровна Казанцева. Снимок 1944 года. Это их, Алю Казанцеву и ее подруг, едва оторвавшихся от парт, фашисты звали «ночными ведьмами». Последние годы Алевтина Александровна работает воспитателем в Шелеховском ГПТУ-20.
Пока я всех перевязала, начало смеркаться, а пока определила моих солдатиков в ближайший медпункт, то и вовсе стемнело, меня и не отпустили до утра, чтобы я не потерялась или не натолкнулась на случайно уцелевших фашистов. А рано утром пошла, искать своих. Поднимавшийся от реки туман так окутал меня, что я ничего не видела. Будто в облаках шла. Слышу, ездовые переговариваются, по голосам — наши, нашего батальона. Только я к ним, а они глаза вытаращили, а один даже назад пятится. Тут и другие солдаты подошли и все на меня странно смотрят. И девочки мои прибежали, плачут, обнимают и кричат: «Ты к нам с облаков спустилась, да? С того света, да?» Ничего я не понимаю не знаю, что прошел слух, будто я убита...
Оказывается, туман во всем виноват был. Тут и смех начался: ну ты даешь, на облаках летать научилась. Один ездовой, который панику пустил, все говорил: ох, не к добру все это, ох, не к добру, а остальные: к добру, к добру! Мол, счастливая это примета, долго жить будет, коль по облакам шатается! А ведь сбылась примета, ничего не скажешь.
Жила-была девушка
Полковник Александр Петрович Коденец погиб смертью храбрых на подступах к Ворошиловграду. Тогда его 16-летняя дочь Лиза собралась на фронт.
Мелания Петровна Коденец, тетя Лизы:
— Лиза была единственной дочерью моего брата Александра. Росла она крепкой, смышленой, жизнерадостной. Помню, с каким вниманием слушала рассказы отца о героях гражданской войны. Любили они всей семьей петь. Рвалась на фронт с первых дней войны, но в военкомате отказывали. А уж как отца убили, она не просила, а требовала. Путь от Киева до Берлина мы прошли вместе.
Григорий Петрович Коденец, дядя Лизы:
— До войны я был колхозным шофером. Лиза всегда просила прокатить ее «с ветерком». Это у нее в крови было, ведь и отец ее тоже был механизатором, а в армии вырос до полковника и командовал танковой бригадой. Твердо решив после гибели отца бить врага на танке, в какой-то мере заменить его. Лиза добилась своего. С Зоями прошла на запад половину Украины, Польшу, участвовала в штурме Берлина.
Сергей Сергеевич Вещунов, полковник в отставке:
— Все наши доводы, что она почти дитя, что нужно подучиться военному делу,— это все она решительно отметала. Мы ей предлагали то или другое, она — нет и нет: мой отец был танкист, и я буду бить фашиста танком. А если и погибну, то, как папа, в танковом бою. Ее взяли на испытание боем. В этом же первом в ее жизни бою она проявила бесстрашие и отвагу. После боя роли поменялись: теперь уже экипаж танка просил командование оставить ее в качестве радиста-пулеметчика. Так Лиза в шестнадцать лет стала полноправным танкистом.
Федор Михайлович Клинов. полковник в отставке:
— Дочь полковника Коденца Лиза прибыла в нашу танковую бригаду в начале июня 1944 года. Ее зачислили в экипаж танка стрелком-радистом. и в ходе боевых действий она показала себя превосходным солдатом. Была она красива собой, общительная, любила петь и танцевать. В короткий срок стала любимицей части. Бой на улицах Берлина в день 1 мая 1945 года оказался для нее последним. Прямым попаданием вражеского снаряда танк был подбит, и весь экипаж погиб.
Вдова полковника и мать бойца хранит четыре письма.
Одно — от мужа, написанное за два дня до смерти.
«Здравствуйте, мои дорогие жена Ирина и дочурка Лизонька! Сегодня получил сразу два письма, сколько новостей в них сколько радости! Сердце отогревается от ваших нежных слов, холодный металл становится теплее.
Спешу сообщить, что я. как прежде, жив, здоров и невредим. Рад, что и вы не падаете духом. Ира, ты пишешь, что Лизонька тайком изучает радиодело. А от кого прятаться с таким полезным делом? Скоро она будет совсем взрослой, и это ей может пригодиться.
У нас радостное событие — вступаем на землю родной Украины. Как бы фашист ни стервенел, песенка его спета. Очень скучаю, так хочется увидеть вас крепко обнять, услышать ваши голоса, посмотреть в ваши ясные и чистые глаза. Но сейчас об этом можно только мечтать. А пока крепитесь мои дорогие и любимые. Через несколько часов мы пойдем в бой.
Крепко обнимаю вас и целую. Папа. 4 февраля 1943 г.».
На этой фотокарточке мы, девушки из 2-й роты отдельного 74-го батальона ВНОС. Мы еще служили, но уже пришла Победа, и мы поехали на батальонные соревнования. Был очень красивый праздник, когда мы впервые оставили оружие...
Нина Чалых, теперь Луценко Нина Михайловна, г. Новокубанск. Краснодарский край».
И три письма от дочери Лизы.
«Милая, родненькая моя мамочка!
Я уже писала тебе, что встретили меня как родную. Тут еще много боевых друзей папы, все они называют меня доченькой или сестричкой. Все говорят о папе как о славном и храбром командире. Я этим очень горжусь, думаю, тебе тоже приятно слышать такое. Папа наш был настоящий герой, и я хочу быть похожей на него.
Обмундирование, которое мне выдали, все новое, мне очень идет. Вот только шинель нужно немного подогнать. А ремень мне ребята достали такой, как у папы был. Теперь можно и пофасонить. Одно мне не нравится: все жалеют меня, считают, что я «все-таки девчонка», и уговаривали, чтобы пристроилась писарем. Но я хотела только в танк и настояла на своем. Я должна отомстить за папу. Должна, понимаешь!
Милая моя мамочка! Знай, что я люблю тебя крепко-крепко, что дороже тебя у меня никого нет на свете. Вот разобьем фашистскую гадюку и снова будем вместе. Блинов напечем, в лес пойдем — как хорошо в лесу!
Крепко обнимаю и целую много-много раз. Твоя Лиза. 17 июня 1944 года»
Еще одно сохранившееся письмо — из Польши.
«Родная моя мамочка!
По строчкам твоего письма вижу, что ты плачешь. Не плачь, дорогая, не беспокойся обо мне. У меня все хорошо Я уже обстрелянный боец. Я всегда думаю о тебе, родная, как-то даже во сне говорила с тобой. Читаю твои письма своим фронтовым друзьям. Вместе со мной они радуются за то, что у меня такая расчудесная мама.
Я воюю в танке радистом-пулеметчиком. Говорят, получается у меня здорово. Ребята в экипаже отличите. Мы одна семья, они меня любят, и я их тоже. Обо мне мамочка, не тревожься, никакая вражья пуля меня не возьмет. Жди меня, дорогая мамочка. Твоя Лиза. 18 января 1945 года».
И последнее, написанное за два дня до гибели.
«Милая моя распрекрасная мамочка!
Ура, мамочка, мы в Берлине! Загнали фашистского гада в его берлогу. Берлин — город большой, но мрачный и страшный. Все вокруг грохочет, ухает, свистит. Дрожит земля, дым режет глаза, дышать нечем, полуразрушенные дома окутаны пламенем.
А на улице весна. На деревьях распустились молодые листья. Ребята умудряются даже цветы дарить мне. Как же их не любить!
Все мы чувствуем, что не сегодня-завтра фашистская гадина испустит дух. Дорогая, любимая моя мамочка! Сегодня так хочется видеть тебя, как никогда. В мире нет лучше мамы, чем ты у меня. Жди меня. Война скоро отгрохочет, и мы будем смотреть на чистое небо над головой. Обнимаю тебя и целую крепко-крепко. Твоя Лиза.
29 апреля 1945 г. Берлин».
