«УВИДЕЛА ЕГО ЖЕНУ...»
Вот пишет женщина из Ворошиловградской области. Зовут Галиной, фамилию просит не упоминать. Письмо длинное, приведу лишь отрывки.
«У меня уже большие дети, муж, словом, семья. К сожалению, с мужем не клеилось. Было страшное одиночество вдвоем, жила только детьми.
В мое одиночество без стука вошел другой человек. Сколько стихов я посвятила этому человеку, его глазам, добрым и суровым, его волосам, черным и непокорным, его мозолистым рукам, крепким и нежным. Он оказался моим идеалом. Позже я узнала, что он моложе меня, женат, дочь у него. Мне было стыдно перед совестью, но я ничего не могла с собой сделать...
Хотелось узнать, с кем жил рядом столько лет мой любимый человек. Я увидела его жену. Она твердила, что он нехороший, что не нужен ей. Я почувствовала, что они чужие люди, и он стал мне еще дороже...
Нас стала преследовать его жена, стала обзывать меня грязными словами, от которых у меня разрывалось сердце, ведь я не могла доказать, что я не такая, что люблю сильно и беспредельно, чистой и нежной любовью, что все это не просто так, а любовь с большой буквы...
Я решила окончательно, навсегда замкнуть свои необузданные чувства в себе, уйти от него, но сохранить в душе каждую встречу, каждое слово, каждое прикосновение этого человека.
Но случилось непредвиденное.
Он ушел в отпуск. После отпуска я его встретила. Тут явилась жена с подругой, оскорбляли меня в его присутствии.
Мне срочно надо было ему сказать то, что касалось нас обоих. Но он почему-то предложил говорить все при ней. До боли сжалось мое сердце, ведь не могла я сказать этим людям то, что было святым и чистым,— я ждала ребенка!
При мне она грозилась подать на развод, он упрашивал не подавать. Не знаю как, но они обошли меня стороной, и я осталась стоять униженной и оскорбленной. В таком состоянии он оставил меня! Во мне билось само отчаяние.
Я бежала за ними, просила его остановиться, но он сел в троллейбус. В этом троллейбусе оказалась и я. Он стоял с ней мило улыбался, разговаривал. Когда сошли на остановке, я за ними куда-то шла, останавливала его, но он не останавливался. Я чувствовала, что в любую минуту могу упасть.
Смутно помню, что я ударила его по лицу.
Через несколько дней — больница.
Совсем одна...
Он не являлся. Меня жгла жалость, что я посмела поднять руку на любимого человека. Прошел месяц, и я, теряя гордость, ищу встреч.
Может, это я во всем виновата? Слишком себя жалею? А может, просто я эгоистка?»
Простим Галине чрезмерную взволнованность и яркость стиля: она ведь прислала письмо, а не протокол событий, да и состояние ее прямо скажем, к спокойному анализу происшедшего не располагает. У нас же, читающих ее лихорадочные строки, такая возможность есть.
Итак, что случилось с автором письма?
Думаю, вот что: взрыв яркой и яростной, трудно контролируемой страсти.
Само по себе это чувство вполне достойное и даже необходимое: только безнадежный ханжа рискнет утверждать, что мужчину и женщину бросает друг к другу исключительно взаимное уважение. Но нелишне заметить, что взаимное уважение и в пылу страсти желательно сохранять.
«Может, просто я эгоистка?» — спрашивает Галина. Приходится согласиться: да, в этой истории Галина повела себя как эгоистка.
Не сомневаюсь, человек, в которого влюбилась Галина, значил для нее очень много. Но ведь и для жены он значил очень много. Не знаю, при каких обстоятельствах Галина «увидела его жену». Но понять ее она явно не попыталась. Нескольких отчаянных фраз оскорбленной женщины оказалось достаточно для вывода: они, мол, чужие люди. Галина не увидела в его жене страдающего человека. Стоит ли удивляться, что и жена не увидела страдающего человека в ней?
У Галины мог быть ребенок, и ее смятение вполне естественно. Но ведь у любимого человека ребенок уже был. Как понять, что собственная беременность начисто заслонила от автора письма чужую дочь?
«Хочу быть счастливой с тобой» — это еще не любовь, в лучшем случае страсть. Любовь — это «хочу, чтобы ты был счастлив». Это в первую очередь забота о любимом.
Галина заботилась о любимом весьма своеобразно. Скандал на троллейбусной остановке и пощечина на улице явились достойным завершением взрыва эгоистичной страсти.
Вполне допускаю, что жена у любимого человека не сахар и не мед. Но, думаю, он решил остаться с ней не случайно. Скандал, устроенный автором письма, убедил его, что другая женщина может оказаться еще хуже. Так что Галина невольно укрепила семью, стоявшую на грани разрушения.
В этой тягостной истории плохо было всем. Галина жалела только себя, о других не думала. Вот и другие ее не пожалели.
Что делать! На заботу отвечают заботой, на эгоизм эгоизмом...
Любовь, если она любовь, позором не бывает. Хоть безответная, хоть несчастная, хоть «незаконная». Сплетники распускают языки, ханжи злорадствуют? Никого не слушай, если права!
Но разве Галина права?
В ЗАЩИТУ «НЫНЕШНЕЙ ЛЮБВИ»
«...Читаешь про нынешнюю любовь, и становится тошно. Особенно женские письма в газеты и журналы. Сплошные жалобы, измены да разводы. А где верность, достоинство и честь? Где настоящая любовь, про которую писали классики? Неужели она так и кончилась в прошлом веке?
Конечно, техника с тех пор шагнула далеко вперед, в каждом доме телевизор, а то и машина. Но вот чувства, мне кажется, стали беднее. И гордости меньше, достоинства. В тургеневские времена ни дворянки, ни крестьянки на семейную жизнь в газеты не жаловались.
Я была замужем, разошлась, живу с дочкой одна. Но ни на какие компромиссы идти, не намерена. Я считаю: если нет настоящей любви, пусть уж лучше не будет никакой. И дочку такой воспитываю. Чтобы уважала сама себя, чтобы умела жить, любить, а если придется, то и страдать, как жены-декабристки, а не сегодняшние девицы из какой-нибудь дискотеки...»
Должен сказать, что столь печально на нынешние нравы смотрит не только преподавательница математики из Магнитогорска. Тоска по возвышенной любви прошлых эпох — явление довольно распространенное, как и полубрезгливое осуждение «любви нынешней».
Но что стоит за этим осуждением и за этой тоской? Реальность или иллюзия? Неужели действительно кривая наших сердечных отношений из эпохи в эпоху неудержимо катится вниз?
Если судить по читательской почте, время от времени попадающей на страницы газет и журналов, все обстоит именно так.
Но правомерно ли судить по почте?
Представьте на минуту: вы провели день в поликлинике и на основании увиденного утверждаете, что весь город населен исключительно хворыми людьми. Ведь вам с утра до вечера попадались только больные!
Нелепая логика? Конечно, нелепая.
Здоровые в поликлинику, как правило, не ходят, это естественно. Но ведь и счастливые в газету, как правило, о любви не пишут — это тоже естественно.
Ну с чего бы, например, человек, у которого все в порядке, взялся за перо? И что бы он, любопытно, написал в газету? «Уважаемый товарищ редактор! Месяц назад поехал в отпуск и познакомился с замечательной женщиной. У нас любовь с первого взгляда, да такая, что оба сходим с ума от радости. Разрешите поделиться подробностями...» Так, что ли?
А вот тот, кому плохо, нередко пишет незнакомым людям. И ничего странного в этом нет: ему нужен совет, нужна помощь, а помощь не стыдно просить у любого, кто может помочь. И в редакциях к таким письмам особо внимательны, что абсолютно правильно: место пожарного там, где пожар. Так что голос беды на газетной полосе так же естествен, как жалоба больного в поликлинике.
Я глубоко уважаю жен сосланных декабристов, чей женский подвиг по справедливости живет в веках. Однако будем справедливы и к нашим непрославленным современницам, чья любовь, терпение и стойкость не известны никому, кроме соседей да родственников, да и те оценивают их по-всякому, в диапазоне от святости до дурости. Что и говорить, соседская Зина, которая почти полвека прожила с пьющим конюхом, но детей подняла, войну пересилила, дом сохранила, мужа своего неидеального любила, выручала и от многих опасностей уберегла, жила и страдала не на том уровне, что, скажем, княгиня Трубецкая. И в Сибирь не ездила, и с губернатором за мужа не спорила, да и с властью выше участкового милиционера никогда не сталкивалась. И героиней исторического фильма Зине не стать—не тот антураж: ни дворцов, ни балов, ни горничных. Но, думаю, судьба ее не легче, любовь не меньше, а характер не слабее, чем у русских женщин прошедших эпох.
Это я говорю, конечно же, не к тому, чтобы поубавить славы героиням прошлого — они ее заслужили сполна. Но вовсе не обязательно возвеличивать их за счет наших скромных современниц, которые если чем и уступят, так разве тем, что поэма некрасовской силы о них еще не написана...
Не думаю, чтобы в наш век человеческие чувства стали беднее. Скорее наоборот — богаче и тоньше. Век назад сплошь и рядом замуж не столько шли, сколько выдавали, в семью брали не любимого человека, а работницу. Не случайно ведь возникла горькая, утешающая пословица: стерпится — слюбится. Да, терпели, и некоторые через это терпение начинали любить. А другие просто терпели всю свою жизнь. Терпели, ибо деться было некуда: для подавляющего большинства развод был практически нереален.
Супруги из высших сословий в самом уж тягостном случае могли разъехаться, как Анна Каренина с мужем. Крестьянам, мещанам, даже купцам помельче разъезжаться было некуда. И личные проблемы решались всяко: и ядом, как в лесковской «Леди Макбет Мценского уезда», и кнутом, как в горьковском «Выводе», и самоубийством, как в знаменитой «Грозе».
А что в те времена женщины на семейные беды в прессу не жаловались, это точно. Но вряд ли причиной тому было достоинство: дворянки просто боялись огласки, крестьянки к тому же не умели писать.
Нет, не стоит нашей современнице завидовать бедным и бесправным своим прабабкам...
ЦВЕТЫ И КАРТОШКА
Когда кто-нибудь из знакомых заводит разговор о назревающем разводе и требует совета, я почти всегда отвечаю однозначно:
— Не разводись!
И не потому, что теперешняя его семейная жизнь хороша: будь хороша, не думали бы о разводе. А потому, что новая, может, будет еще хуже.
Сейчас, раз все же советуется, значит, терпеть можно. А вот что будет потом...
Мораль тут ни при чем, все мои соображения чисто практические.
У каждого из нас в характере есть свои плюсы и минусы. Привыкаем мы друг к другу долго и трудно. А привыкнув, начинаем в близком человеке обращать внимание только на недостатки: именно они мешают жить, на них натыкаешься ежедневно, то и дело царапают и просто надоедают. А достоинства — что достоинства! Прошел год-другой — и они уже кажутся нормой, не замечаются, забываются, как забываем мы зимой про теплую печь. Вот остынет — сразу вспомним!
Сорокалетний механик разошелся с женой: была типичная клушка и совершенно его не понимала. Новая понимает прекрасно, поговорить с ней — одно удовольствие, даже посоветоваться. И в гости пойти приятно — ни за одно слово не приходится краснеть... А вот домой возвращаться — это дело другое. Набросано, наставлено, грязно, посуда в мойке только что не мхом поросла. Оно, в общем-то не проблема и самому перемыть дюжину тарелок, и щи сварганить не вопрос, но нет привычки. Не приучен. Привычка как раз к другому: хозяин пришел домой, а дома все блестит. И обед на столе, как маленький праздник. И наволочка накрахмалена, и пижама отглажена.
Нет, не хлебом единым жив человек! Но уж больно уныло выглядит сухомятка на газете. И лезут в голову разные угрюмые мысли, что в принципе поговорить с умной женщиной можно и раз в неделю в гостях, а дом держится не на разговорах.
И дело вовсе не в том, что вкусный ужин важней умной беседы. Дело в привычке: переучиваться трудней, чем учиться. А тот, кто приладился каждый вечер обговаривать завтрашние планы с умницей женой, без этой возможности при любых харчах просто задохнется: он так привык!
И женщинам не проще. Говорят, они привыкают быстрее. Но бывает по-всякому. Иногда быстрее. Иногда для новой привычки и целая жизнь коротка.
Помню историю, которая в кинокомедии вполне показалась бы смешной.
Молодая женщина постоянно жаловалась на мужа: тюфяк, зануда, ни честолюбия, ни твердости, даже перед подругами стыдно. С таким все равно, что с бабой.
Он, кстати говоря, и перед разводом вел себя по-бабски, уговаривал, даже просил прощения — хотя его-то за что было прощать? Само собой, не простила, тем более, что уходила не в белый свет, а к мужику, от которого голова шла кругом.
«Слепая неделя» с новым возлюбленным растянулась месяца на два и прошла упоительно. Были, правда, кое-какие мелочи, но моя приятельница не мелочилась. Наконец-то рядом был мужчина — яркий, щедрый, с характером. За такого не стыдно!
Потом начались будни. И оказалось, что достоинства, прекрасные для праздника, не столь хороши в ежедневном быту.
Тюфяком своим привыкла командовать: сходи, купи, принеси. Теперь же на любую просьбу новый друг жизни посылал ее очень далеко. Если полемика затягивалась, прерывал ее шутливой, но достаточно ощутимой затрещиной, обижаться на которую было нельзя, потому что это юмор. Мужская широта, надо признать, осталась, щедрость даже возросла, но, увы, никак не сочеталась со скромной зарплатой, а в преферанс новому мужу не везло, так что молодой супруге приходилось постоянно одалживать пятерки у соседей и подрабатывать всюду, где можно.
На этом ярком фоне прежний тюфяк стал казаться чуть ли не идеалом. Но что толку! Поезд ушел, у тюфяка была уже своя жизнь, свои страдания.
Кончилась история санаторным отделением психиатрички — в кинокомедии, наверное, и это выглядело бы смешно...
И опять я не хочу утверждать, что бывший муж был хорош, а новый плох. Наверное, в принципе можно приучить себя к любому супругу, хотя и трудно. Но переучиваться еще трудней.
Как-то я оказался свидетелем разговора почти символического. Женщина чуть не со слезами умиления рассказывала приятельницам, как новый ее знакомый на встречу в воскресенье пришел с цветами. Приятельницы завистливо вздыхали.
— Мой-то дурак,— возмущалась женщина — хоть бы раз за десять лет догадался!
— А где он был в выходной?
— Да где ж ему быть? Картошку копал. Как выходной, так носом в землю.
В тоне женщины было явное осуждение — муж с картошкой проигрывал поклоннику с цветами по всем статьям.
Мне это показалось несправедливым, и я бестактно заметил, что цена букетику от силы полтинник. Это прозвучало почти неприлично. Женщина поджала губы, а одна из собеседниц язвительно указала мне, что важна не цена, а внимание. Спорить дальше я не решился. Но про себя подумал, что и вниманию тому цена не больше полтинника. Для того, чтобы явиться на свидание с букетиком, не нужно ни любви, ни уважения, а только соответствующее воспитание да некоторый опыт в обращении с прекрасным полом. Даже средней руки сердцеед прекрасно знает, как цветы действуют на женщину...
Букетик — столь мощный символ любви, что вполне заменяет саму любовь.
Букетик праздничен, картошка буднична. Цену картошке понимаешь, только когда ее нет...
Каждому из нас нужна разрядка, нужна неожиданная радость, и праздники, конечно же, необходимы. Однако нельзя забывать, что жизнь строится не на праздниках.
Во многих странах есть замечательный обычай — карнавал. Неделя, а то и две в году отводятся открытому, раскованному веселью. Человек надевает маску, выходит на улицу, растворяется в толпе и радуется жизни, как умеет. Маска, как броня, защищает от постороннего глаза. Некрасивая ведет себя как красавица, застенчивый — как смельчак, маска знакомится с маской, не испытывая ни стыда, ни страха.
Кому как, а мне этот обычай нравится: даже неделя радости может светить весь год. Но безнадежна, а порой и трагична попытка превратить всю жизнь в карнавал.
...Середина шестидесятых. Красивая пятикурсница громко, с вызовом, говорит перед разводом:
— Жизнь у нас одна, другой не будет. Имеет смысл оставаться, вместе пока звучит музыка!
Цыплят по осени считают. Но кому охота думать про осень весной?
С тех пор прошло почти двадцать лет, и музыка звучала еще не раз. Осень пришла быстрее, чем ожидалось, с цыплятами г получилось не слишком хорошо. Где-то в уральском поселке у бабки растет дочь — хмурая девочка со своим отношением к музыке. А сорокалетняя женщина, сполна вкусившая прелестей карнавала, смотрит на мир подозрительно и зло.
Не будем злорадствовать, не будем ехидно вспоминать басенное: «Ты все пела? Это дело: так, поди, же, попляши!» — любовь, даже короткая, даже переменчивая, заслуживает уважения и сочувствия. Но как понять озлобленность? Ведь музыка-то все же звучала?
Любой автолюбитель знает: новая машина то и дело барахлит. Дергается, «не тянет». Детали двигателя притираются друг к другу, «обкатываются», и лишь после этого мотор начинает работать на полную мощность. Моя же знакомая постоянно существовала в режиме психологической «обкатки». Сама не заметила, как душу вытравили и ожесточили постоянные перестройки...
Но будь дело только в этом, беда была бы не столь велика: наживают же люди со временем новые привычки. Даже то, что рушится дом, где все до щели в полу, до гвоздя в стене, до веревки на балконе твое, пережить можно: ведь и при переезде дом как бы разваливается, чтобы затем восстановиться на новом месте.
К сожалению — и это становится ясно лишь потом,— при разводе рушится не дом, а мир.
Есть такое насквозь банальное выражение: любовный треугольник. Это означает — она, он и она. Или — он, она и он. Трое, из которых кто-то лишний. После мучений, колебаний, скандалов и новых мучений треугольник, как правило, разваливается и остается пара — иногда та же что была первоначально, иногда в новом сочетании.
Этому новому сочетанию как раз и предшествует развод.
К сожалению, банальнейшее выражение грешит еще и неточностью. При разводе распадается вовсе не треугольник. Тут вернее говорить о любовном многоугольнике с не поддающимся учету числом сторон.
Она—он—она. Он—она—он. Трое. Но ведь еще и дети, порой у всех троих. Еще и родители, порой у всех троих. Еще и общие друзья, которым, хочешь, не хочешь, приходится хотя бы формально выбирать чью-то сторону или, как минимум, как-то себя вести. А как? Безошибочней всего — никак. То есть по возможности переждать в отдалении, пока все утрясется, пока не осядет пыль на месте рухнувшего дома, пока бывшие близкие в слезах и ругани не поделят кирпичи.
Мир окружающий нас огромен. Мир, в котором каждый из нас, по сути, существует, весьма невелик: семья, родные, друзья, соседи, сослуживцы. Этот малый мир такой вроде бы нехитрый, наживается десятилетиями и составляет, видимо, самое ценное из всего, что мы наживаем. Почти все в нем практически незаменимы: других одноклассников не будет, других однокурсников никто не даст, а новые приятели, сколько их ни заводи, не всегда могут заменить единственного старого друга. Малый мир удобен, обношен, насквозь понятен, и потому почти незаметен, и потому почти не ценим. Он, как воздух, которым дышим, просто есть. Есть, и все.
Но, когда он рушится, человек, вчера еще надежно защищенный, вдруг остается один на сквозняке. Страшно!
Конечно, можно — и нужно! — решать разводные проблемы интеллигентно и благородно, как положено между порядочными людьми. Конечно, можно — и нужно! — отношения сохранять нормальные и даже хорошие: ну, перестали быть близкими, но ведь остаться близкими друзьями никто не запрещал. Все верно — и можно и нужно.
Но даже если так и получается, а это нелегко по множеству непредсказуемых причин, малый наш мир все равно начинает ползти и падать. И у родственников свои понятия о порядке и чести. И у соседей свои суждения о правых и виноватых. И вдруг выясняется, что друзья дружили с нами не просто, а домами: и как им быть теперь, когда дома больше нет?
При всем старании многоугольную проблему внутри треугольника не решить. Тяжелое это дело — развод.
Я вот начинаю подозревать, что далекие наши предки, выдвинувшие идею о святости семьи и грешности развода, были не фанатиками и не ханжами, а просто очень практичными и житейски мудрыми людьми Они понимали, какая беда — крах любовного многогранника, и всеми средствами пытались его предотвратить. Примерно как бабушки нынче стращают детей: мол, будешь баловаться со спичками, придет баба-яга, зажарит тебя и съест. Знают, что врать стыдно, а врут — бояться пожара.
Мы не дети. Ни в грех, ни в бабу-ягу не верим. Разводимся...
