ПАМЯТЬ КОЛОКОЛ
Несколько лет назад в Праге я попала на выставку рисунков детей — узников концлагеря Терезин. Страшно было смотреть на эти рисунки. Хотя ничего страшного в них не было, наоборот: солнце, похожее на растрепанный подсолнух, убегающая тропинка, звезды на ночном небе, какие-то огромные, невиданные растения, птицы. И, наконец, самое простое, в чем этим детям было отказано: игрушки, тарелки, полные еды, мороженое...
То был мир ребячьих грез, надежд, воспоминаний. Ушедший мир. Потому что почти никого из маленьких художников не осталось в живых.
Одного из этих мучеников, чьей рукой водила отчаянная надежда выжить, вырваться из ада. изобразила Мария Ухитилова, чешский скульптор, профессор, создав статую мальчика в полосатой одежде узника. Статуя эта установлена в Терезине. Она называется. Первый день в аду». И воплощает в себе центральную тему творчества Ухитиловой — тему детства, изуродованного войной.
Сразу же после победы над фашизмом возник у Марии Ухитиловой замысел: создать памятник детям — жертвам второй мировой войны. Но прошли долгие годы — она преподавала в детской художественной школе, участвовала в выставках,— прежде чем решила, что расскажет о детях деревни Лидице ставших жертвами чудовищной расправы гитлеровцев. Лидицких детей зовут в Чехословакии «детьми нации».
Полтора года Мария изучала материалы трагедии, стала частой гостьей в деревне. Через сухие строки документов, через взволнованные свидетельства очевидцев открывалась страшная правда.
...Деревню Лидице казнили. Это было 10 июня 1942 года. Мужчин расстреляли — сто семьдесят три человека. Расстреливали их долго, по десяти, но никто не попросил пощады. Женщин загнали в сарай. Детей сначала хотели увезти в концлагерь, а потом отравили газом в душегубке — сорок две девочки, сорок мальчиков. Старшей было шестнадцать, младшему год. Вспоминают, как отчаянно кричал чей-то ребенок: «Мама, не отдавай меня!»
(Через сорок лет, увидев эскизы памятника Марии Ухитиловой. маленький мальчик Михаил напишет: «Не хочу, чтобы была война, чтобы меня отобрали от мамы, как детей из Лидице!»)
У Марии есть скульптура «Лидицкая мать»: худенькая женщина, а силуэты детей словно вырезаны у нее на теле. Это как бы негатив барельефа. Старший прижался к коленям, младший замер у груди. Это дети, превратившиеся в тень, в воспоминание, не существующие уже дети...
Лидицким матерям, кто остался в живых, уже много лет. Морщинисты их лица, выплаканы глаза. И только их дети навсегда остались детьми. Какими могли бы сейчас быть внуки и правнуки этих старых женщин?
Одна из них. Франтишка Гроникова. просила перед смертью, чтобы Мария сделала памятник. Ухитилова обещала.
...В лидицком музее среди десятков фотографий я нашла Франтишку Гроникову. Лицо старой крестьянки, повязанный платок. А рядом — мраморная стела, и выбиты на ней имена погибших детей. Против фамилии Грониковых пять имен: Зденек, Марта, Божена, Зденка, Йозеф.
Мария Ухитилова не стремится к портретному сходству, хотя это возможно: сохранились старые фотографии. Одна из лидицких матерей призналась ей, что если на памятнике будет точный портрет ребенка, то она просто не сможет уйти от него.
Мы сидим в мастерской. Передо мной эскиз памятника. Семьдесят две уже законченные фигуры. Их будет восемьдесят две — столько, сколько погибло маленьких жителей Лидице.
Вглядываюсь в лица, отличаю такие милые, такие узнаваемые детали: растрепавшаяся косичка, полуоткрытый детский рот, неуклюже расставленные ножки самого младшего, годовалого...
Вот маленькая девчушка жмется к старшей. Хрупкая это защита, но все же защита. Другой не дано. Кто-то из подростков накинул пальтишко на плечи малыша. Почти все босы, в рубашонках, платьицах, в том, что успели накинуть в то утро...
А этот малыш совсем не боится. Что-то в траве привлекло его внимание, и вот уже с легкостью, присущей только детству, сбрасывает он с себя кошмар происходящего. У старших не так. Они понимают.
Мария — сама мать и бабушка. Она говорит о детях Лидице, как о родных, живых: «Она простужена,— и показывает на фигуру девочки в платке, прижавшей руку к горлу — Вся в своей боли. Даже толком не понимает, что происходит».
И быстро-быстро, чтобы не сдал, не дрогнул голос, добавляет: «Когда их уводили на казнь, они уже все были больны, все температурили».
В мастерской скульптора побывали многие. И многие, войны не знавшие, впервые здесь осознали, что такое война, что такое увидеть своего ребенка в ряду смертников и быть бессильным помочь ему спасти, заслонить.
У Марии бывают люди из всех уголков Чехословакии, из разных стран — Японии (на столике в мастерской — книга о Хиросиме). Норвегии, Швеции. Канады. Вьетнама, из нашей страны. Тысячи писем, откликов. Самые разные люди: бывший узник Освенцима, ленинградская учительница, шведский моряк, профессор-историк из Швейцарии.
