ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

ИРИНА НОРКИНА родилась на Алтае, в г. Барнауле. Окончила Московский университет. Работала в комсомольской печати. В настоящее время заведует отделом в «Крестьянке». Рассказ «День рождения» — ее литературный дебют.

Поляна сплошь заросла ромашками. На поляне стоит наш роддом, и изо всех его окон выглядывают женщины с младенцами на руках. Одна из них манит меня к себе. Господи, это же Петрова! Та, что в конце зимы умерла у меня на столе во время родов. На ватных ногах волокусь к ней. Хочу объяснить, что у нее была огромная потеря крови, что ее слишком поздно привезли, и мы уже ничего не могли поделать... Но Петрова качает головой:

— Не нужно, доктор. Посмотрите...

Она протягивает мне голубой стеклянный колокольчик. В детстве точно такой же мама вешала нам с сестрой на елку. Колокольчик звенит так, что начинают ныть уши.

...В прихожей надрывается телефон. Сую ноги в тапки и, натыкаясь со сна на стены, бреду к тумбочке.

— Алло?

В трубке неразборчивая лавина звуков. Такой уникальной скороговоркой умеет изъясняться только один человек в мире — наша акушерка Лидочка.

— Натсана... женщину привезли... с патологией... Палсеменыч... машина выехала.

И бросила трубку, нахалка.

Пока я в ординаторской надеваю халат, Павел смотрит на меня скорбными глазами и оправдывается. Он искренне убежден, что все тяжелые случаи выпадают именно на его дежурства. Сложных операций Павел боится панически, и всякий раз посылает за мной или за Антоном Петровичем.

— Понимаешь: тридцать три года, первые роды, недостаточность митрального клапана и узкий таз. По идее нужно кесарево, решил с тобой посоветоваться...

Это «посоветоваться» Павел выговаривает так вкрадчиво, что мне, без сомнения, часок предстоит «позагорать» в операционной. Естественно, начинаю злиться. Умный Павел, предупреждая события, делает ход конем:

— Натуль, ты замечательно выглядишь...

Грубая, беззастенчивая, наглая лесть. Но с точным прицелом: мне становится смешно, и злость улетучивается, как эфир.

— Ладно, эскулап, пошли смотреть больную.

Павел расплывается в улыбке и спешит открыть передо мной дверь. Ну что с ним поделаешь?

В предродовой кричит роженица. Кричит так, будто до нее на этом свете еще никто не рожал. Здоровенная, как кустодиевская купчиха. Будь здесь Антон Петрович, он бы на нее обязательно цыкнул. К сожалению, я не владею его лексикой и, посчитав у «купчихи» пульс, ограничиваюсь скучной и бесполезной нотацией:

— Прекратите сейчас же! Взрослая женщина и не можете взять себя в руки. Все у вас идет нормально.

На минуту она замолкает, но схватки начинаются снова, и уже на пороге я слышу:

— Ой, помогите! Ой, мамочка!

Санитарка тетя Маша ворчит:

— Не здесь мать-то поминать надо...

У Пашиной подопечной усталое, измученное лицо. Около нее дежурит Лидочка.

— Простите, доктор, вот наделала вам хлопот,— Женщина пытается улыбнуться, но улыбки не получается. Внезапно она хватает меня за руку и стискивает запястье холодными потными пальцами.

— Доктор, миленькая! Что хотите, делайте, только ЕГО спасите. Доктор, миленькая...

И плачет. Отчаянно и беззвучно. Лидочка смотрит на меня умоляющими глазами.

— Успокойтесь, все будет хорошо,— убедительно говорю я и после обследования сообщаю, что ничего страшного нет, но стоит прооперироваться.

— Так будет лучше для ребенка,— делаю недвусмысленный нажим.

Она соглашается сразу, не раздумывая. Улыбаюсь и ободряюще похлопываю ее по руке: дескать, все как надо. Потом мы выходим с Павлом в коридор, и здесь уже не до улыбок.

— Срочно на стол! И звони на станцию, пусть пришлют еще крови. Родственники здесь?

Павел кивает.

Пока «экипируюсь» и мою руки, думаю о том, что было бы, если бы эту женщину привезли на час позже. Но перед операцией о таких вещах, наверное, думать не стоит.

Иду к операционному столу, словно осужденная на эшафот. Во рту сухо, ноги в коленях подрагивают. (Потом это пройдет. В тот самый момент, когда операционная сестра подаст скальпель.)

Наш анестезиолог Нинуля уже на месте. Увидев меня, заговорщически подмигивает: недавно Нинуля облюбовала у меня в отделении палату. По знакомству я пообещала ей сына.

— Как у тебя?

— В ажуре. Можно начинать.

Обрабатываю операционное поле. Ну, что ж, начнем!

Говорят, у меня руки счастливые. Кто знает? За семь лет работы у меня почти не было послеоперационных осложнений, и только два смертных случая: Петрова умерла от разрыва матки и еще одна молоденькая девчонка. Та — от сепсиса: подпольный аборт, и все... Спасти мы ее не успели. Жалко было ужасно. Лидочка три дня ходила с красными глазами.

— Зажим... Еще зажим... Кетгут...

Пашка мне ассистирует. Ассистирует прекрасно. Мог бы из него получиться толковый хирург. Если бы ему чуток смелости! При всем том к Павлу у меня отношение нежное. Два года назад его жена попала в автокатастрофу и повредила позвоночник. С тех пор Павел кружится как белка в колесе. Сам готовит, сам стирает, сам по магазинам бегает, сам дочку в детский сад водит. И страдальцем себя не считает. Когда начинает говорить о жене, глаза у него такими делаются... Персонал Павла обожает. А тетя Паша притаскивает ему со своего участка картошку и яблоки. Павел смущается, но берет...

— Ножницы... Салфетки большие, еще салфетки...

Смелая женщина: в таком возрасте, да с такими данными, и не побоялась... Только ты меня, голубушка, не подведи...

Кровь в ране темнеет, и меня прошибает холодный пот: сглазила, дура!

— Как пульс?

— Частит.

Голос у Нину ли абсолютно спокойный, но, тем не менее, я понимаю, что наши дела плохи.

— Держишься?

— Ага, Наталья, ты только быстрее...

— Может, за Антоном послать?

Это Пашка. Мог бы сейчас и помолчать. Очень хочется треснуть его по голове ножницами, но этого делать нельзя, ограничиваюсь тихим шипением:

— Не скули! Отводи брюшину!

В детстве я жила у красивой широкой реки. Весной по большой воде катера пригоняли на лесопилку плоты. Усталые бородатые сплавщики пришвартовывали их к берегу и шли в чайную за поллитрой. а мы, уличная ребятня, с гиканьем прыгали на скользкие бревна, и носились, по ним вызывая праведный гнев у лесопильского сторожа. Плоты пахли тайгой и талым снегом. Бревна качались, вертелись, уходили из-под ног и все норовили сбросить нас в колючую, зябкую воду, а мы, балансируя на шатких стволах, вопили от восторга и никогда не срывались, потому что не боялись сорваться...

— Отсос! Быстро!

Пока новорожденному обрабатывают пуповину, он бессмысленно водит зрачками, горестно морщит личико и заходится в плаче. Для нас это пронзительное верещание звучит сейчас как Первый концерт Чайковского.

— Кетгут на брюшину... Сушить... Йод...

Выхожу из операционной, плюхаюсь на кушетку и гляжу в потолок. Потолок кружится. Кто-то дергает меня за плечо. Это Лидочка. Из потока, извергнувшегося из ее уст, я различаю одно слово «родственники». Мне стыдно. Вот у кого была жуткая ночь.

В вестибюле навстречу мне кидается высокий парень в модной замшевой куртке. За ним спешит полная моложавая дама, нелепо прижимая к груди огромную охапку сирени.

— Доктор, спасибо за Надюшу, за сына!

Вот те раз! А я-то приняла его за младшего брата.

— Скажите, она могла... С ней могло что-нибудь случиться?

Я молча киваю головой. Для парня это, по-видимому, неожиданность. Он стремительно отворачивается и закрывает лицо руками.

Его спутница протягивает мне цветы.

— Спасибо, Наталья Александровна, милая. Спасибо за все. С днем рождения вас...

Диагноз тут только один: прогрессирующий склероз — у меня сегодня, и правда, день рождения. Я утыкаюсь носом в тяжелые мокрые грозди. Сирень пахнет детством, именинными пирогами и еще чем-то забытым и приятным.

В ординаторской меня встречают тихим хором:

— С днем рож-де-ни-я!

На тарелках уже разложена закуска, и озабоченный Павел сосредоточенно разливает (видел бы главврач!) прозрачную жидкость.

Я раскланиваюсь, обцеловываюсь и скромно интересуюсь, когда же будут вручать подарки.

...Сквозь распахнутые настежь окна доносится перезвон первых трамваев, гулкий топот чьих-то шагов и ритмичное «вжик-вжик» — это дворники, позевывая, подметают асфальт.

Раздавленные усталостью, осоловевшие от рюмки спирта, мы сидим, кто, где и молчим. Слышно, как по коридору сестры развозят младенцев на первое кормление. Голодные младенцы пищат на разные голоса. А через несколько минут в палатах наступает благостная тишина, сотканная из сопения и причмокивания.

В девять ноль-ноль прибывает Антон Петрович. Этому событию предшествует волна легкой паники, которая проносится по всем пяти этажам вверенного ему лечебного заведения. Антон Петрович доводит до слез персонал, орет на больных, выписывает рецепты с ошибками, но рожать весь город и все окрестные села едут к нам. И это понятно. Наш главврач — акушер высочайшей квалификации как говорится, хирург милостью божьей. Операции такие делает, что многим профессорам и не снились.

После обхода Антон Петрович требует меня в кабинет. Когда я вхожу, он кивает мне на огромное кресло с пошарпанной кожаной обивкой. Этот жест выражает у него высшую степень расположения. Обычно мне приходится довольствоваться табуреткой.

— Наслышан, наслышан. Поздравляю. И шовчик аккуратный. Только позволь спросить, зачем это ты на нем бантик завязала?

— На счастье,— отвечаю я, преданно глядя главврачу в глаза и соображая, не пора ли мне уже пересесть на табуретку. Он хмыкает, нагибается над столом и долго ворошит какие-то бумаги, так что некоторое время передо мной маячит лишь его белый колпак, прикрывающий лысину.

— Сколько стукнуло-то?

— Уже тридцать один.

— Надо же! — удивляется Антон Петрович.

Он откидывается на спинку кресла, скрещивает на толстом животе руки с короткими сильными пальцами и внимательно рассматривает меня, словно видит в первый раз.

— Ты когда к нам после института пришла, я аж испугался, думаю, как же такая пигалица работать будет. У нее же сил не хватит поворот на ножку при поперечном сделать. А вот надо же... Заведует отделением, вполне приличный хирург...

Антон Петрович переводит взгляд куда-то за мою спит.

— Да, Наталья, жизнь идет, идет и однажды, понимаешь, кончается...

Мы молчим. И мне вдруг становится до слез его жалко. Какой же он старенький, наш грозный Антон.

— Чего это ты? — Антон Петрович подозрительно вглядывается мне в лицо.

— Да так...

Пауза.

— Ты ведь у нас в коммуналке живешь?

— Да.

— Не обещаю, но постараюсь. А сейчас катись отсюда. Отоспись, в парикмахерскую сходи, а то чучело чучелом... Да, совсем забыл, это тебе, подарок...

Он неловко сует мне в руки сверток. Я заранее ужасаюсь. Вкус у нашего главврача специфический. Выходя из кабинета, разворачиваю бумагу. Ну так и есть: настенное панно «Писающий мальчик».

В коридоре меня поджидает Нинуля. Я сообщаю ей, что отпущена самодержцем на волю, и вручаю ключи от моей комна¬ты на случай, если кто-нибудь из гостей надумает прийти пораньше.

...Зеленели газоны, все сплошь в веснушках одуванчиков. В пушистых водяных усах поливальной машины плясала радуга.

Я плюхнулась на мягкое, нагретое солнцем сиденье троллейбуса. От легкого покачивания сами собой стали закрываться глаза.

Возвратил меня к действительности рыночной тональности голос:

— Совсем бессовестная молодежь пошла. Вишь, притворяется, что спит,— только бы пожилому человеку места не уступать.

Я открыла глаза. Передо мной стояла могучая тетка вполне детородного возраста. Я молча встала. Тетка оккупировала мое сиденье, естественно, не поблагодарив и продолжая поносить «нынешнюю молодежь».

Как правило, в нашем лечебном учреждении такие беспардонные тетки становятся прямо-таки ягнятами и со смиреной кротостью заглядывают в глаза лечащему врачу. Парадокс, да и только.

Когда я вышла из троллейбуса, ноги сами понесли меня к «Детскому миру». Там я подарила себе игрушечного тигра, которого заприметила уже давно. Он был лихого желтого цвета, в оранжевых поло-сках, с улыбающейся зеленоглазой мордой. Вот так, с тигром под мышкой, я пошла на мультики, потом в кафе-мороженое. потом гулять в парк. В парке было много влюбленных, и это навело меня на мысль, что пора нам достраивать родильное отделение.

Когда я вошла к себе домой, меня встретила Нинуля, облаченная в мой фартук и с кухонным ножом в руке.

— Где тебя носит? — довольно невежливо спросила она и погнала меня делать салат.

А потом мы праздновали мой день рождения. Мне дарили подарки и говорили хорошие слова.

Раздвигая локтями гостей, подошел красноликий развеселый. Павел и заорал:

— Натка, я тебя люблю!

Я ответила ему, что это чувство между нами взаимно. Я ела, пила вино, смотрела, как танцуют мои гости, и чувствовала, что до слез люблю и Пашку, и Нинулю, и Антона Петровича, и Лидочку, и ту женщину, которой делала кесарево, и ребенка Нинули, которому еще предстояло родиться.