ИЗ ОПЕРАТИВНОЙ СВОДКИ СОВИНФОРМБЮРО ЗА 28 ИЮНЯ 1944 ГОДА
Северо-западнее деревни Ядрево Витебской области рота немцев при поддержке двух орудий днем 25 июня контратаковала позиции нашего подразделения. Впереди себя, на расстоянии 50 метров, гитлеровцы гнали толпу женщин и детей. Наши минометчики дали залп по немцам и метким огнем отсекли их от мирных жителей. Советские граждане начали разбегаться. Немцы залегли и открыли по ним огонь. Стремительной атакой наши бойцы разгромили немцев и освободили оставшихся в живых советских граждан.
Отступая под ударами Красной Армии, гитлеровские вояки прячутся за спиной женщин и детей, пытаясь спасти свою подлую шкуру. Но никакие коварные приемы не спасут фашистское зверье от сурового возмездия.
ДОРОГАЯ МОЯ ПЕХОТА
В свое время меня очень удивило, почему так точно «попали в яблочко» мои ничем не примечательные строки: «Кто говорит, что на войне не страшно, Тот ничего не знает о войне». Вот история этих строк. Их могла бы написать любая девушка моего поколения.
Когда началась война, на фронт меня не взяли: до совершеннолетия не хватало двух лет. По совету отца (он был учителем) я пошла в глазной госпиталь. В палате с тяжелоранеными выбрала самого тяжелого — жестоко обожженного танкиста с повязкой на глазах. Ему грозила полная слепота и ампутация рук и ног. Но мне все-таки удалось пробиться сквозь глухую стену предельного человеческого отчаяния. Как я была счастлива, когда мой подопечный проглотил первую ложку супу! Вся палата следила за нами с величайшим сочувствием и добродушно подшучивала: «Невеста пришла, Вася!» А Вася всерьез принял эту шутку. Стал говорить, что покажет меня своим родителям. Когда с его глаз сняли повязку (часть зрения удалось сохранить), каково же было разочарование этого украинского хлопца! Вместо гарной дивчины он увидел тощего, нескладного заморыша...
Дождалась я выздоровления Васи и решила, что пора пробиваться на фронт во что бы то ни стало. Реальный путь был один — через окопы. В Можайске под холодным дождем рыли землю сотни людей. Мне сказали, что здесь же работает ополченская дивизия. Когда среди ночи ополченцев подняли по тревоге, я, никого не спрашивая, присоединилась к ним. Мы попали в окружение и прорвались в районе Можайска. Для меня все началось сначала: я вернулась в Москву, решила попрощаться с родителями, а потом пойти в райком комсомола—подружки говорили, что там несовершеннолетних берут в школы радистов и разведчиков.
Дома произошел один из самых мучительных разговоров в моей жизни. Отец просил меня поехать с ним и матерью в Сибирь — туда эвакуировалась первая спецшкола ВВС, где он преподавал. У отца был вид тяжелобольного. К тому же на меня подействовал довод, что на фронт можно попасть и из Сибири.
Там я закончила, двухмесячные курсы медсестер. Обивала пороги военкоматов и, наконец, добилась своего: в августе 42-го получила долгожданную повестку. Но воинский эшелон повез нас не на запад, а на Дальний Восток, в Хабаровск. Я попала в LUMAC — школу младших авиаспециалистов. В отличие от других девушек, в основном механизаторов и работниц от станка, привычных к технике, я оказалась абсолютно неспособной воспринять то, чему нас учили. Даже по окончании курса мне с грехом пополам удавалось разобрать, например, пулемет, но о том, чтобы собрать... Вечно какие-нибудь части оказывались «лишними».
Мне вручили направление «для дальнейшего прохождения службы» в штурмовой авиаполк, и там я получила первое «боевое» ранение от... прямого попадания бомбы. Во время тревоги я под плоскостью регулировала положение бомбы специальными винтами. Ребята, поддерживающие ее сверху, уронили эту стокилограммовку. Хорошо, что она только чиркнула меня по лбу стабилизатором. Кровь заливала глаза, а инженер по вооружению честил меня же...
С великим трудом я вырвалась в Москву за новым назначением и попала... в писаря. Наконец добилась, чтобы меня переслали на сборный пункт. А там сияющий старшина объявил: «Пришло указание вашего брата в действующую из тыла не посылать. Теперь уж мы, мужики, сами справимся. А вас—в женский запасной полк». Даже смешно: вывернуться наизнанку, чтобы стать прачкой в бабьем батальоне! «Окромя тех, кто медики,— добавил старшина — Больно много медицины там выбывает».
Вот выход — я же все-таки медсестра! Так я и получила направление в сануправление 2-го Белорусского фронта. Два с лишним года понадобилось мне, чтобы вернуться в дорогую мою пехоту.
На фронте пришло самое главное — счастливое сознание, что я делаю основное дело своей жизни.
Больше всего солдат боится, что его, раненного, беспомощного, могут бросить. Сколько ребят тайком отводили меня в сторону и просительно бормотали: «Ты уж меня, сестренка, не брось в случае чего. А если тебя ранят, я вынесу». Поначалу такие просьбы даже сердили меня: ну как же может быть иначе! Потом привыкла.
Вместе со мной воевала медсестра Зина Самсонова. Солдаты говорили, что «наша Зинка командует батальоном». Она всегда была впереди, а когда впереди девушка, можно ли мужчине показать свой страх? И тот, кто заколебался, кто не в силах был подняться под ураганным огнем, видел перед собой спокойные серые глаза девушки, ее чуть хриплый тихий голос: «А ну, орел, чего в землю врос? Успеешь еще в ней належаться!» Зина погибла, так и не узнав, что ей присвоено звание Героя Со¬ветского Союза...
Это неверно, что к опасности не привыкают. Кто не привыкнет, тот должен сойти с ума. На войне невозможное становилось возможным, например, не спать трое суток. Засыпали на ходу. Заснет солдат, и повело его в левую сторону. Обязательно в левую.
И вот почему. Направо, за обочиной, лежала обычно еще не разминированная земля. Об этом солдат «помнил» и во сне.
...Как-то в санвзвод добрался легкораненый боец с передовой с приказом комбата прислать санинструктора. Передо мной лежало голое, насквозь простреливаемое немецким снайпером поле. В обход несколько километров крюку. Я решила идти напрямик. Сняла ушанку, чтобы видны были волосы, сменила ватные брюки на юбку, перекинула через плечо сумку с красным крестом и в рост медленно пошла через поле.
Поле промолчало. Такое тоже бывало.
Не думаю, впрочем, что снайпер был очарован моей прической. Как-то полковая разведка притащила «языка». Перед тем как передать его в штаб, ребята попросили меня чуток «отремонтировать фрица». Светловолосый, с правильными чертами лица, он был красив, ничего не скажешь. Я смочила перекисью ватный тампон и наклонилась над раненым. И тут же у меня помутилось в глазах от боли: фашист изо всей силы ударил меня сапогом в живот.
Вскоре меня ранило, я была демобилизована и получила инвалидность 3-й группы с перекомиссовкой через полгода. В Москве, по дороге домой, зашла в магазин и на все выданные мне в госпитале деньги купила шелковое черное платье, а выйдя из собеса и натолкнувшись на продавщицу мороженого, на всю свою «громадную» пенсию (110 дореформенных рублей) купила три порции мороженого — так я отметила свое совершеннолетие.
Промаявшись в Москве около месяца, пришла в военкомат со слезной просьбой направить на фронт. Получила направление в самоходный артполк.
Во время маршей передвигалась на броне, а во время боя была внутри самоходки. Но вскоре поняла: присутствие медика в машине, которая ведет бой, бессмысленно. Пришлось придумывать свою тактику, я ее называла «смешанной». Доезжала с ребятами до исходных позиций, потом спрыгивала с брони и действовала, как в пехоте.
Кстати, до войны я не переносила вида крови. Но на фронте даже ни разу не вспомнила об этом. Когда уже училась в институте, за мной прибежали студенты: во дворе подросток нечаянно залепил мячом в лицо другому. А я, увидев мордашку в крови — она хлестала из разбитого носа,— почувствовала, что мне плохо. Вот удивились ребята: фронтовая ведь медсестра! А я удивилась больше всех.
Опять ранение. Лежа в госпитале, вспоминала свои самые первые дни на фронте.
И то окружение, из которого мы выходили тринадцать суток, и моего первого комбата. Написала длинное, вялое стихотворение — пятьдесят строк. В окончательном варианте оставила лишь четыре:
- Я только раз видала рукопашный.
- Раз — наяву. И тысячу — во сне.
- Кто говорит, что на войне не страшно.
- Тот ничего не знает о войне.
