ЛЕТЕЛИ ГУСИ-ЛЕБЕДИ ЧЕРЕЗ САД
И обмерла Полина Савельевна Криволапова: голос свой узнала. Голосом этим говорились смелые и хвастливые слова. О муже они были, который в клуб не пускает, а она все равно идет. Муж сидел тут же на табуретке, слушал. Передача кончилась, заиграли веселую музыку.
«Степ,— робко начала Полина,— ты слышал, я ведь честно сказала?» Муж не отвечал, то ли обомлел от счастья — жена по радио говорит, то ли рассердился... «А как поете, не признала?» — спросил он погодя. «Не, Степ.— сказала Полина — Вот чудеса, наши песни труновские поют, а нас нету... Так это мы пели?»
Весной на горке расцветают рыжие горицветы. Труновские ребятишки вихрем летят на гору, ходят среди цветов, но не рвут. Горки в степи голые, на одной лишь каким-то чудом растет деревце, устоявшее под зимними ветрами. Но только одно на всю округу. Сколько ни сажали труновцы деревьев за селом, не приживаются — степь. Местный художник рисует ее акварелью — как еще скажешь о прозрачности здешних далей? Уцепится взгляд за домик с палисадником, за церковь, за косогор, а справа и слева и позади — все равно степь. Лаптей здесь сроду не плели (откуда лыка взять?), плели поршни из кожи. Мягкие и уютные, вместе с вышитой замашной рубахой, полушелковой кофтой и овечьим тулупчиком лежат они теперь под стеклом в труновском музее. Так одевались еще недавно.
Окна музея выходят в парк. Кто-то умный и заботливый заложил его много лет назад, в защищенном от ветров месте. И теперь степные жители гуляют вечерами под большими деревьями. По субботам и воскресеньям, разгоряченные дискотекой, в парк выбегают парни и девчонки. Отплясывают на своей дискотеке так, что старики за них боятся, как бы головы не поотрывались. А пока дискотека «Квазар» сверкает и гремит цветомузыкой, с другого входа, буднично одетые, в клуб заходят женщины. У них никакой «техники», ни кнопок, ни проводов, ни колонок, даже гармошки и той нет — одни голоса.
Встают труновские женщины рядком, юбки пощипывают от смущения, потому что, сколько ни выступай при народе, все страшно. Может быть, и песня их, старинная русская, больше не для эстрады годится, а для жизни, и смущаются они петь со сцены в ярких, шитых блестками платьях.
- Половина сада цветет, половина вянет...
Начинает одна или двое, потом переглянутся — даром, что ли, вместе тут стоим? — и грянут хором.
- Тяжко, важно мне на свете, как вечор настанет...
Вздыхают: «Марии Александровны нет, без нее, что ж за песни?..» Восьмидесятидвухлетняя Мария Александровна Гаврилова лежала в Ставрополе, в больнице. Про нее говорили: «Вот это голос — как запоет, стены дрожат. Куда там дискотека, перепевает!» Однако и без Марии Александровны пели хорошо. Каждый из голосов в хоре был голос — в любой момент его можно было отыскать, признать, заслушаться им одним. И не то чтобы очень громко пели, но так ошеломляюще искренне, что, казалось, стены старенького клуба и впрямь дрожат, не выдерживают.
- Как послала меня мать
- Зелено жито жать.
- А я жито не жала,
- Все Никиту поджидала...
Стоят рядком, переглядываются, посмеиваются: мол, какой нам Никита, посмотрите на нас... А песня взлетает весело, молодо, высоко, возвращается в те времена, когда обедали труновские девчонки в поле горстью льняных семечек, когда поджидали своих дружков в степи за околицей. И прожитое не кажется ушедшим навечно, в степенных женщинах угадываются босоногие девчонки, нежные девушки, молодые матери. Так они поют!
Десять лет назад фольклорного коллектива в Труновке не было. Когда Любовь Ивановна Гражданкина приехала сюда руководить клубом, пусто было в клубе. А село пело само по себе. По праздникам, по вечерам, по домам, по углам. Знали, какой край села лучше поет, чей голос на свадьбе слышнее. И пошла Любовь Ивановна собирать голоса. Начала с песенного края — с Рыженки. Пшеничной, Завгородней. «Сколько песен помните?» «Десять будет». «А больше будет?» «И больше будет». «Сотню знаете?» «Может, и знаю, кто их считал...» Женщины откликались на предложение пойти в хор охотно. Жизнь позволяла: наработались за свой век, детей вырастили, хозяйство налаженное, мужья особенно не перечат. Иные, правда, давно уж мужей схоронили, жили в одиночку, тем охотней шли в клуб. Обследовав один край села, двинулись, уже вместе, по другим домам. Словом, собрали народ.
Но с чего начать? А с чего женская жизнь начинается? Со свадьбы. Так и решили — сыграть настоящую старинную свадьбу.
...Жених протягивал невесте край шелкового платка и уводил ее из родительского дома в свой. Навеки. Родные и подруги пели «Летели гуси-лебеди через сад», самую, наверное, красивую из всех свадебных песен. До венчания жених не смел, взять невесту за руку, так и шли, держась за шелковый платочек, под пение и вздохи...
У участницы хора Любови Степановны Булавиновой бабушку просватали за слепого. Не знала та до свадьбы своего жениха, а как повенчали, обратного пути не было. Так и прожила всю жизнь со слепым, и ладно жили. Одним выпадало счастье, другим нет, о чем много песен сложено: про злую свекровь, про чужой дом. На счастье ли, на горе провожали невесту, а замуж идти надо. Про то знала свадьба, и все обряды ее, все песни в самую суть смотрят — и девичьей души, и женской судьбы...
Всё вспомнили про деревенскую свадьбу. Как дразнили родственников жениха: «Голые коленцы, просят полотенцы, залатать коленцы». Такие бедные, что «в печь заглядают, борщу ожидают». А невесту нахваливали, богатства ее расписывали: «Шубки-нарядки — поломалися грядки, шелковые платочки — поломались замочки, шелковые рушничочки — поломались крючочки». Вот сколько добра было у невесты, а если и не было, все равно хвалили приданое...
С этого начался фольклорный ансамбль «Крестьянка». Имя ему придумали позже, когда занялись музеем. Увидела как-то Любовь Ивановна, чем завален у Марии Александровны Гавриловой чердак, и ахнула: целый музей старинных вещей! Деревянные подносы, кубышки из тыквы, веретено, прялка, рубель. «А что — подумала,— собрать по чердакам да по домам эту старину, отмыть, отчистить и людям показать». Говорок у нее, полжизни прожившей в городе, к тому времени стал совсем деревенский. Дочка все корила: говори нормально! Но Любовь Ивановна не обижалась, радовалась даже: как петь ей с ее хором крестьянские песни, если выговор городской?.. Но, как человек со стороны, сумела разглядеть дорогое в том, что для местных цены не имело.
Директору труновского сельского музея на общественных началах Марии Ильиничне Педашенко идея очень понравилась. Женщинам тоже. «Раз песни у нас крестьянские, пусть все крестьянское у нас сохраняется». И понесли вещи в музей.
Стоят там, в особой комнате ночвы, в которых на ночь замешивали хлеб, висят старинные фотографии, качается посередине деревянная люлька, лежит стопой домотканое белье. Загорелись и дети. Отклеивали от тяжелых сундуков ассигнации двухсотлетней давности с таинственными водяными знаками, отыскивали на чердаках балалайки и вышедшую из употребления утварь... Целую горницу нанесли. Потом Мария Ильинична приводила сюда девяностолетних старух, чтобы посмотрели, что не так стоит или не там висит. Старухи горницу похвалили: «Дюже похоже».
Я спрашивала у них: «Зачем сохранять все старинное?» Одни сказали: «Жалко». Другие сказали: не о чем жалеть, нечего за старое цепляться, но оставить память надо: «Это же все наше, крестьянское!»
И алые платья с блестками для выступлений они поменяли на скромный деревенский наряд — замашную рубаху, пеструю юбку, белый фартук с вышивкой. Кое-кто из односельчан посмеивался: «Неужто так и на сцену выйдете, в рубахах?» И в самом хоре мнения разделились: одним хотелось выглядеть понаряднее, поярче, другие отстаивали кровную, крестьянскую одежду — и победили.
А Нина Ивановна Уварова сама еще в домотканой рубахе бегала. Сколько лет назад это было? С детства под балалаечку пела, в двенадцать лет взяла в руки гитару.
— Тогда такого не было, чтобы о тишине заботиться, на покой внимания не обращали. Выйдешь из дома, по струнам ударишь и идешь по селу с песней.
Старинные песни длинные. Нине как раз одной песни хватало из конца в конец села пройти.
А Александра Васильевна Лотарева вспоминает, что без песен возница в поле не вез. «Лошадь не везет,— говорил — пойте громче».
Чего-чего, а петь было не стыдно. Они и сами не заметили, как времена переменились и затихло село. Попряталась музыка в магнитофоны, в телевизоры, в радио, трудно теперь вообразить, что можно идти по деревенской улице одной и петь во все горло. Но десятилетнее существование хора «Крестьянка» не прошло даром. Нет-нет, да и услышишь молодые голоса под вечер на улице. Тихо, правда, поют, и старинных песен не подхватывают, но поют — знак добрый...
У Александры Васильевны Лотаревой восемь внуков. Юле только четыре года, а все детские песенки знает наизусть.
— Наследницей моей будет,— хвалит Александра Васильевна.
Идут они с внучкой по селу и, как в прежние времена, поют, навею улицу: «Прилетели галки, взяли по палке, убили ворону, понесли к Мирону...» Споют одну, внучка дернет за рукав: «Давай теперь «Ай ду-ду...». Маленькая еще Юля, чуть больше бабушкиного валенка, и потому никаких предубеждений против пения на людях у нее нет.
Юлю рано брать с собой на сцену, а внуки, что постарше, и дети уже выступали с «Крестьянкой» в Ставрополе. Есть надежда, что не исчезнет народное пение в Труновском!
— Мы своим уж надоели,— вздыхают женщины — Нас ведь как на сцену пустишь, потом не сгонишь.
...Есть такая песня «Быки» — очень веселая, но длинная-предлинная, про то, как каждый из десяти братьев давал сестре в приданое быков, козлов и маленького козленочка. Ни разу еще не было, чтобы своих «Быков» хор до конца не допел. Из-за кулис окликают: хватит, мол, и так ясно, других пора на сцену пускать, а труновские женщины как в землю вросли, поют до последнего «козленочка»!
Своим, односельчанам песни их, конечно, хорошо знакомы, хор воспринимается привычно, даже буднично. А в других краях их пение — диковинка. Как-то в грозу и дождь заблудился автобус с хором, приехали в село поздним вечером, думали переночевать и обратно. А люди их ждали в клубе, не расходились. Вспоминают, что пели как никогда!
Зять Нины Ивановны Уваровой шутит: «Все ездите, выступаете, еще замуж там выйдете, кто цыплят будет кормить, внуков нянчить?»
Им очень нравится выступать, хотя от страха перед сценой и зрителями никак не могут избавиться. И то ли для того, чтобы не так страшно было, то ли по доброте душевной придумали во время концерта угощать своих слушателей. Напекут доли пирогов, наварят узвару — густого компота из сухих фруктов и грузятся со всем этим добром в автобус. Девушка одна в Ставрополе их поразила: тыквенную кашу первый раз в жизни попробовала, не знала, что и бывает такая каша!..
Возвращаются они со своих гастролей, когда село уже засыпает. Въезжают на сельскую улицу всякий раз с одной песней — «Ой донюшка, любушка...»
Так, с песней, развозят по домам своих артисток, сдают домашним с рук на руки: «Вот ваша Полиночка, вот ваша Раисочка, вот ваша Любочка...» Все целы, только голоса немного охрипли...
