КОРОВКА, КОРОВКА, ДАЙ МОЛОЧКА

События, легшие в основу этой повести, не плод авторского воображения. Они произошли в действительности с реальными людьми, многие из которых счастливо здравствуют и поныне. Место их жительства — Западная Сибирь. Кемеровская область, село... Впрочем, если автор по вполне понятным причинам позволил себе изменить имена героев, то указывать их домашний адрес вроде бы не обязательно. Тем более что, по глубокому убеждению автора, эти события могли произойти в любом уголке нашей страны.

Никогда не забыть Галине Максимовне Верхозиной того страшного дня, когда надежно шелестящий под колесами «газика» лед, припорошенный свежевыпавшим снежком, вдруг надломлено хрустнул и покрылся уродливыми трещинами, из которых хлынула черная, глубинная вода. Автомобиль забуксовал и ощутимо быстро начал уходить вниз. Муж Павел Петрович рванулся с перекошенным лицом к жене, беспамятно прижавшей к груди закутанного в одеяло ребенка, и, навалившись на ее ноги, сумел-таки распахнуть уже чиркающую по льду дверцу. Автомобиль, кренясь, на мгновение застыл, и этого кратчайшего мига хватило на то, чтобы Павел Петрович вытолкнул жену с ребенком наружу. Галина Максимовна упала боком на заснеженную кромку, к счастью оказавшуюся достаточно крепкой, и отчаянно поползла к берегу, одной рукой придерживая ребенка, другой отталкиваясь ото льда...

Берег был крутой. Галина Максимовна полезла, увязая в сугробах, наверх и только там оглянулась. На месте, где была машина, всплывали из черной глубины белые осколки льда. Вдруг громко и утробно булькнули пузыри, и стало тихо-тихо. Казалось, успокоился и ребенок, но он просто закатился в крике. Галина Максимовна искала и нигде не видела мужа. На заснеженной поверхности реки виднелись лишь четкие следы от протектора, которые уводили в большой неровный овал воды, где громоздился прибитый быстрым течением ворох наломанного льда...

Потом была дорога. В валенках хлюпала ледяная вода, колени и ноги ломило от холода, подол замерзшего пальто вздуло коробом, и полы стучали друг о дружку, как деревяшки.

Сумерки сменились вечерней мглой. Боль в ногах сделалась нестерпимой. Воды в валенках уже не было, и при каждом шаге они противно скрипели и терли ноги. В конце концов, Галина Максимовна рухнула на колени и растревожила ребенка.

Сидя на корточках. Галина Максимовна убаюкивала его, раскачиваясь из стороны в сторону. Наконец он затих. Она положила его и на коленях, выставив вперед замерзшие полы пальто, отползла к обочине, разгребла ямку и, вернувшись за ребенком, уложила его туда. Сама легла рядышком так, чтобы теплом своей груди защищать его от холода сверху. С боков подгребла слегка и затихла.

Ночью ее подобрал шофер самосвала.

Полумертвую затащил в кабину, пристроил на коленях сына, скрепив его обмороженными материнскими руками, и сел за руль.

— Куда вы? — с натугой выговаривая слова, спросила Галина Максимовна — Мне надо в ту сторону, а вы куда?

— Ты крепче держи его,— ответил шофер — Парень у тебя или девка? Парень... Ну вот держи...

Весть о гибели старшего механика Павла Петровича Верхозина потрясла все селение. Люди знали его с малых лет, уважали за трудолюбие, смекалку и особое ловкое мастерство, с каким он устранял любую поломку в механизмах. Все село обращалось к нему за помощью.

Жили Верхозины недалеко от фермы, и доярки хорошо знали и Галину Максимовну, и ее дочурок — пятнадцатилетнюю Нину и восьмилетнюю Любу. Жили они дружно, и вдруг такое несчастье...

Покончив с утренними делами, доярки немедля поспешили к дому Верхозиных. Они оказались далеко не первыми: со всех концов деревни тянулся к дому Верхозиных народ, калитка палисадника беспрестанно хлопала.

В самом доме происходили сборы. Любина учительница Антонина Трофимовна собирала девочек в пришкольный интернат, выстроенный для ребятишек из отдаленных таежных деревень. Все необходимое уже было уложено в чемодан, но сестры оттягивали время, то вынимали учебники из портфеля, то опять старательно и молча впихивали их туда.

— Люба, что же ты? — ласково позвала Антонина Трофимовна и. приблизившись, погладила ее по коротко остриженной темноволосой головке

— К маме хочу,— изо всех сил сдерживая слезы, еле слышно отозвалась девочка.

— Мама в больнице, вернется не скоро. Давай я тебе помогу — И Антонина Трофимовна накинула пальто девочке на плечи

У дверей громко, навзрыд заплакала молоденькая почтальонша Аня Белькова, Рыдания, верно, вырвались у нее неожиданно, и она, испуганно зажав рот рукой, выскочила, давясь, плачем, на улицу.

И началось.

Женщины рыдали так безудержно, что одной стало плохо, и пришлось отпаивать ее водой. Это заставило Антонину Трофимовну собраться с силами, вывести девочек и усадить в специально присланный микроавтобус. Шофер сразу же, едва захлопнулась дверца, дал газу. Зареванные женщины закрыли на замок дом и разошлись кто куда...

Галине Максимовне ампутировали несколько обмороженных пальцев на руках и ногах. Не перенеся воспаления легких, скончался в больнице сынишка. Похороны взял на себя колхоз. Руководили всем старухи. Когда гроб опустили в могилу, Нина и Люба по очереди бросили на крышку по комку мерзлой глины. Обе не плакали, и старух это немного огорчало.

Шла обеденная дойка. Широкая двустворчатая дверь коровника была открыта настежь, из нее валил пар. Кисловатый запах кукурузного силоса распространился далеко вокруг.

Анфиса Баранова бегала от одной группы коров к другой, зазывая доярок к своему стойлу. Не поленилась сбегать и в дальний конец фермы к Дарье Михайловне Латышевой.

— Слышь-ка! — окликнула она ее и, улыбаясь, подала рукой знак остановиться,— Иди-ка в мою группу. Нинка Верхозина здесь. Корову доит. Смех и грех.

Дарья опустила руку со шлангом, на конце которого болтались соединенные вместе четыре соска доильного аппарата.

— Зачем доит-то?

— А я знаю? — ответила Анфиса — Одна пришла, ни подружек, никого с ней,— И, прогнав с лица улыбку, вопросительно уставилась на Дарью. Пожала плечами и добавила: — Сама удивляюсь, чего это вдруг. Все смотрела, как работаю. А начала я вручную Красулю додаивать, она и привяжись: дай подоить да дай... Иди-ка, взгляни на нее.

Дарья повесила аппарат на гвоздь, вбитый в столб, и, озадаченная, пошла за Анфисой.

Зрелище и в самом деле предстало необыкновенное. Девочка в белой пуховой шапочке и коричневом демисезонном пальтишке сидела под самым брюхом коровы с зажатым между колен подойником. Она тянула то один сосок, то другой, то оба сразу, двигалась со скамейкой все ближе и ближе к вымени, касалась его своей пуховой шапочкой, но все было тщетно. Ни одной капли не упало в подойник. Увидев Анфису, девочка стыдливо съежилась и опустила худенькие руки на дужку подойника.

— Чего нос повесила? — сказала Анфиса, подмигивая подругам — Ты попроси ее: коровка, коровка, дай молочка...

Женщины окружили горе-доярку со всех сторон.

— Давай, давай, работай, нечего сидеть,— командовала Анфиса.

Подошли трое мужчин. Бригадир Александр Егорович Бархатов, одетый почистому; худой и сутулый, в засаленной телогрейке, подпоясанной широким солдатским ремнем, из-за которого торчали брезентовые рукавицы, скотник Николай Тарбеев; третий, коренастый, весь, как мельник, в муке, фуражир Василий Наумов.

— Что за цирк? — спросил бригадир — Кто такая? Верхозина?

— Старшая.

— Доить, что ль, учится?

— Да вроде так.

— А что, хорошо,— сказал бригадир, вдруг изменив тон — Пусть учится. Молодец. Давай, девка, шпарь.

— Ишь какая настырная,— сказала вполголоса одна из доярок.

Дарья шагнула к Нине и тронула ее за плечо:

— Пойдем.

Нина тотчас, как будто только этого и дожидалась, встала и пошла, бренча подойником за Дарьей.

Дарья энергично с ходу сунула скамейку под приземистую корову с черными пестринами на боках.

— Садись!

Нина села, зажала подойник между ног. Дарья встала позади девочки, приладила ее руки к соскам и вместе с ней начала доить. Сильные струи молока ударили в подойник. Дарья отпустила ее руки и выпрямилась. Нина оглянулась.

— Пробуй, пробуй,— поощрила Дарья

Боясь оконфузиться. Нина осторожно взялась за соски, слегка жиманула их с оттяжкой, как учила доярка, и молоко пошло. Тонкими струйками, вкривь-вкось, а пошло.

— Ну вот,— сказал Василий Наумов, повернувшись к Тарбееву — чем не доярка?

— Молодчина,— подхватил Николай.

Нина тянула соски раз за разом, краснела от похвал и старалась изо всех сил...

С того дня Нина зачастила на ферму. К ней быстро привыкли и нарекли Дарьиной подружкой.

— Спроси-ка свою подружку,— сказала однажды Анфиса, обратившись к Дарье,— чего ее с этих лет на ферму потянуло?

— Я уж спрашивала. Молчит.

— Странно. Непонятно мне все это. Чует сердце...

— Да я уж и сама-то не своя — ответила Дарья, поднимаясь из-под коровы.

— Давай сходим к Максимовне, поговорим,— предложила Анфиса.

— Надо будет зайти,— согласилась Дарья.

...Продавщица Ольга Мартыновна сидела в теплой прихожей и вязала свитер из грубой серой пряжи. Сын Стасик читал книжку. Ольга первая услышала подозрительный шум в сенях.

— Кошка скребется, что ли? — обратилась она к сыну — Глянь-ка, кто там.

Стасик вышел из-за стола, открыл дверь и отпрянул. За порогом вся в снегу стояла с большой хозяйственной сумкой в руках закутанная в платок девочка.

— Батюшки мои! — воскликнула Ольга, роняя вязанье — Никак младшенькая Верхозина! Люба, ты что, за покупкой? А чего ж в магазин не пришла?

Люба склонила голову так низко, что лица ее не видно стало совсем... С минуту, наверное, длилась мертвая тишина. Слышно было лишь, как повизгивает на валике диск электрического счетчика.

— Ну! — понукала Ольга — Говори же, чего тебе нужно.

Люба проглотила подкатившийся к горлу комок и еле слышно пролепетала:

— Подайте, пожалуйста.

Ольга, подавшись вперед, окаменела.

— Что... Что ты сказала?

Стасик повернулся к матери.

— Она сказала...

Мать резко подняла руку, жестом приказывая сыну замолчать. Наклонившись к девочке и придавая своему голосу как можно больше ласковости, спросила:

— Есть хочешь?

Люба утвердительно кивнула.

— Господи боже мой! — сказала Ольга и засуетилась, хватаясь за голову,— Иван!—вдруг закричала она. глядя в комнату, из которой доносился храп.— Иван! Вставай! Стасик, буди отца. Сейчас, сейчас... Что же делать-то?.. Ой, господи! — Она подошла к Любе и наспех стала раздевать ее. Сняла варежки, платок, пальто и все это вместе с хозяйственной сумкой бросила на диван.

— Нина-то где?

Люба покосилась на дверь. Ольга в одном платье выскочила во двор. Там было пусто. Снег кружил как в вихре. Прижав одной рукой разметавшиеся волосы, Ольга вышла за калитку. Нина стояла на противоположной стороне улицы и, как только увидела продавщицу, отвернулась и пошла прочь.

— Нина! — крикнула Ольга — Постой! — И побежала к девочке.

Дома Ольга, спеша, поставила на стол щи, нарезала хлеб, принесла из сеней тарелку с творогом и вазу с вареньем, обильно полила творог сметаной и посыпала сахаром. Усадила девочек, а сама стала быстро одеваться, наказывая мужу и сыну никуда их не отпускать и выключить чайник, когда закипит. Застегивая на ходу пальто, выбежала из квартиры.

Она вернулась довольно скоро, приведя с собой женщин, живших по соседству. Они ввалились гурьбой, напустили холоду. Все были в крайнем возбуждении. Девочки съежились и отложили ложки.

— Мать моя родная! — воскликнула Наталья Сорокина, отпихиваясь и расстегивая пуговицы фуфайки,— Как же это бабы, получилось-то, а?

— А вот гадай, как получилось,— ответила Анисья Пустозерова, усаживаясь поудобнее на диване.

— Это что ж, дома-то совсем, что ли нечего есть? — спросила девочек Анисья.

— Лук и морковку давно съели, а картошку позавчера,— ответила Нина.

— Господи, кто бы мог подумать! Про Максимовну-то разве пришло бы кому в голову? Сколько вбухала на поминки!

— А на ограду с памятником? Говорят, на заводе заказывала. Такой памятник отгрохала...

— Ой, беда,— сказала Наталья, вытирая концом платка слезы.

Ольга Мартыновна хлопотала возле стола, накладывая в розетки варенье, подавая к чаю, целую гору песочников, конфеты. Все это она двигала ближе к девочкам.

— Ты их не пичкай особенно.

— Ну, ничего,— сказала Ольга,— Пусть отдохнут немного и снова поедят. А мы давайте решать, что делать.

— А что решать? Я завтра увижу председателя колхоза, наплюю ему в глаза.

— Ладно, бабы,— сказала Наталья, махнув рукой,— У меня картошки нынче много. Пять кулей даю.

— Да я три добавлю.

— Да я два — для ровного счету.

— Вот им и хватит за глаза. Сейчас же надо это дело организовать...

Когда машина подъехала к дому Верхозиных, Галина Максимовна лежала на кровати. Она насторожилась, но подумала, что приехали к соседям, и снова обратилась мыслями к тому, как долго может провисеть в комиссионном магазине райцентра ее цигейковая шуба и куда без спросу удрали ее дочери.

Хлопнула калитка, послышались голоса, и Галина Максимовна снова насторожилась. Вместе с женскими вдруг стали явственно слышаться мужские голоса, и первая мысль была самая страшная — не случилось ли что с дочерьми. Галина

Максимовна, чуть не вскрикнув, вскочила с крова™, схватила халат и трясущимися руками стала надевать его на себя.

Люди вошли уже в дом, их было много. Галина Максимовна, превозмогая головокружение и слабость, пошла в прихожую.

То, что она увидела в прихожей, было поразительным и необъяснимым. Женщины толкались возле двери, стряхивали с фуфаек и платков снег, некоторые раздевались, не спрашивая ни у кого разрешения, а посреди комнаты стоял мужчина, согнувшийся под тяжестью мешка. В дверях, переступая порог, согнулся еще один мужчина с мешком на спине, и в коридоре тоже виднелись мешки.

Мужчины гуськом потянулись на кухню, послышался шорох спускаемой в подпол картошки.

— Погоди, Николай, это морковь со свеклой, их отдельно,— командовала Наталья — Сначала картошку давай.

Галина Максимовна, держась одной рукой за спинку стула, не могла произнести ни единого слова. Вид у нее был до того жалкий и растерянный, что, казалось, стоит не женщина, а девчонка, одураченная и околпаченная со всех сторон.

— А, Максимовна, здравствуй! — сказала Марина, подходя с улыбкой к хозяйке — В этой суматохе забыли и поздороваться.

— Здравствуй, Максимовна!

— Здравствуй! — закричали женщины наперебой,— Извини, что хозяйничаем.

Галина Максимовна, успевая только переводить взгляд с одной женщины на другую, увидела своих дочерей, едва перетаскивающих через порог большую, туго набитую хозяйственную сумку. Увидела и все поняла. И опустилась на диван в изнеможении.

Когда мужчины ушли, женщины еще долго возились в кухне, в подполе и кладовой, наводили порядок и устанавливали все по местам.

На шум пришла соседка Мария Бобылева. и лавина упреков обрушилась на нее.

— Не знала,— оправдывалась Мария,— Ей-богу не знала.

— Проведывать надо было. Рядом живешь.

— Я проведывала. Так она хоть бы словечком.

— Что уж, ни о чем так и не говорили?

— Она все на руки жаловалась, что не заживают долго и болят еще хуже.

Мария и за ней все остальные вошли в комнату, где сидела на кровати Галина Максимовна. Женщины понимали ее состояние и не знали, с какого боку подступиться. Захлопнув крышку подпола, последней пришла из кухни Наталья Сорокина.

— Ну Максимовна,— весело сказала она, расталкивая женщин и проходя вперед,— картошки навалом. Редьку, свеклу, морковь я положила в угол возле лесенки.

— Зачем вы это? — спросила Галина Максимовна, не поднимая головы.

— Ты это, Максимовна, и думать не смей,— сказала Наталья, по привычке жестикулируя — Может, вгорячах, что и не так сделали, деликатней надо было, ты уж прости. Когда тут соображать? Господи! Умом рехнулись.

Галина Максимовна выпрямила спину, гордо подняла голову и, борясь со слезами, навернувшимися на, глаза, сказала срывающимся голосом:

— Я со дня на день... жду перевод из города.

— От кого?

— Из комиссионного магазина.

— А-а...

Протяжными унылыми возгласами женщины выразили свое отношение к комиссионному магазину.

— Все это ты ерунду говоришь. Максимовна — сказала Наталья,— Все это тебя не спасет. Вот картошки мы запасли — другое дело. И на семена хватит, и до нового урожая, и еще останется. А чтоб добро зря не пропадало, поросенка заведи. Поросенка я тебе дам. Моя свинья скоро опоросится. В какая свиньища!

— За все, что вы привезли, я рассчитаюсь. И картошку верну. С нового урожая. Я отдам,— Галина Максимовна окинула всех взглядом и разволновалась еще больше,— Я вам все верну. Спасибо за помощь, но я... я...

— Хорошо, хорошо, Максимовна! — торопливо начали поддакивать женщины,— Выздоравливай да выходи на работу. Главное — выздоравливай...

На другой день утром прибежала из конторы Зина Акимова, которая работала кассиром и секретарем-машинисткой вместо Верхозиной.

— Ну, Максимовна, не икалось тебе, с утра? — спросила она с порога и затараторила: — С восьми часов правление заседает. Видела бы ты председателя, аж позеленел весь. Тебя ругал и всех нас, что проглядели. Ой, что было! В общем, постановили выделить тебе из кассы пока сто рублей, вот они,— Зина вынула из сумочки деньги и положила на стол,— И кроме того, пока не выйдешь на работу, по тридцать рублей ежемесячно. Маловато, конечно, но еще продуктами помогут.

— Уже все знают,— с горечью произнесла Галина Максимовна.

— А что ж ты думала? Здесь же деревня.

Вечером того же дня, еще засветло, к дому Галины Максимовны подъехала подвода, груженная мешками и ящиками, между которыми стоял старый, неизвестно кем пожертвованный ради такого случая курятник с белыми леггорнами и великолепным желтогривым петухом с ярко-красным, свалившимся набок гребнем.

Галина Максимовна уже знала во всех деталях, что произошло на заседании правления, но встречать подводу не вышла и сидела, ссутулившись, на кухне, в каком-то странном оцепенении, будто решался жизненно важный, для нее вопрос и она не знала, как поступить.

Заведующий колхозными складами Емельян Ермолаевич сам открыл ворота и завел лошадь в ограду. Прежде чем разгружать, вынул из кармана документы и вошел в дом.

— Есть тут кто-нибудь? — зычным голосом спросил кладовщик, войдя в прихожую.

Никто не отозвался. Емельян Ермолаевич заглянул в кухню.

— Вот вы где! Здравствуйте. Привез вам кур и продовольствие по решению правления колхоза. Вот документы, распишитесь.

Емельян Ермолаевич положил на стол бумаги и вынул из-за уха химический карандаш.

— Все это премия вашему мужу за хорошую работу в колхозе. Запоздалая, правда. К сожалению. Вот в этом месте распишитесь.

Галина Максимовна чуточку подалась вперед к столу, но почему-то вдруг обмякла.

— Ну, ладно — сказал кладовщик, понимающе кивнув головой,— Я пока пойду разгружать телегу.

Через несколько минут он вернулся и взглянул на документы.

— Вот и правильно, и нечего мучить себя,— сказал Емельян Ермолаевич. разглядывая корявую подпись Галины Максимовны. Он полез во внутренний карман и вынул сложенный вчетверо лист,— Это выписка из протокола. Остается вам. По ней будете получать молоко на ферме до конца года. Сегодня уже можно получить. Кого-нибудь из дочерей пошлите. Кур пока не выпускайте из ограды. Пусть привыкнут. Корму я им привез — хватит на год. Мясо на столе в сенях. Я разрубил его на куски, сразу положите в холодильник. Ну и вроде, кажется, все,— сказал кладовщик, заталкивая документы в карман — До свидания.

— До свидания. Спасибо за все,— сказала Галина Максимовна, поднимаясь со стула.

— Кушайте на здоровье, поправляйтесь,— ответил Емельян Ермолаевич,— О воротах не беспокойтесь, я закрою. Выведу лошадь и закрою.

Прошло немало времени с того вечера, всколыхнувшего село, и подоспели новые события, которые касались уже лично Галины Максимовны.

Началось все с загадки...