НА КОГО ПОХОЖА БАБУШКА АНИСЬЯ
Долгое время не замечала Анисья Антоновна, что слова у нее сами собой в рифму складываются. Стала иногда записывать удачные строчки, а к ним и музыку подбирать... В хабаровском хоровом обществе ее песни записали на магнитофон.
Летним вечером выйдет Анисья Антоновна на порожек и сидит иной раз до зоревого тумана. Совсем близко, на противоположном берегу Уссури, колышется сероватая дымка — там другая страна. Недавно пришла оттуда, из Харбина, весть от Ван Синя, знакомца Анисьи Антоновны, учился он у нас, жил по соседству. Вспомнил тетку Анисью, написал, что никогда не забудет, как она его больного, выходила. Вспомнила и Анисья Антоновна: жалко было соседа, квартиру ему убирала, еду готовила, даже из своей одежды что-то перешивала. Лет тридцать прошло, а он, гляди, не забыл. Добро два века живет, так говорят. И об этом сложила она стихи.
Их напечатала районная газета, Анисье Антоновне прислали гонорар. Она пришла гонорар возвращать:
— Не могу за душевное слову получать деньги.
— А мы не имеем право взять деньги обратно,— ответили ей в бухгалтерии.
Тогда Анисья Антоновна добавила к гонорару те деньги, что выручила за ягоды, и сделала взнос в Фонд мира. И так на душе у нее стало хорошо, ясно! Убедилась в который раз: добро творить — себя веселить. Тогда и возникла у нее идея насчет Зорьки — отвести ее в Фонд мира. Сомнение, конечно, было — принимают ли там коров? Но не хотелось Анисье Антоновне отказываться от своей идеи: Зорька бы телят приносила, и увеличивался бы Анисьин взнос. Зорькин век кончится, а ее потомство умножится — н так бесконечно, как бесконечна жизнь. От этой мысли, простой и очевидной, было у Анисьи Антоновны очень хорошее настроение.
А ночью случился пожар — загорелся во дворе у Анисьи коровник. Сбежались соседи, потушили. Перепуганная Зорька улеглась у забора, а к рассвету родился теленок. Корова же больше так и не поднялась.
Анисья Антоновна назвала телочку Зорькой. А когда та подросла, привела ее к совхозной конторе и написала заявление директору: «Прошу принять в совхозное стадо мою корову по кличке Зорька. Прошу считать это моим вкладом в Фонд мира. Пенсионерка Анисья Антоновна Антонова».
— Дело святое — перечитав заявление, почесал в затылке директор — но какое отношение имеет наше стадо к Фонду мира?
— Я так рассудила: Зорька корова удойная, больше полутора ведер в день дает. И норов золотой. Но если попадет в плохие руки — загубят. А у нас доярки толковые, меньше риска-то. Принимай, директор, принимай. Не то до районного начальства дойду!
Зорьку взяли в совхозное стадо. Бухгалтерия 637 рублей перечислила в Фонд мира. В Корсакове опять какое-то время посудачили о том, что за человек бабка Анисья.
— Зорьку-то проведываешь? — спрашивали при встрече.
— Стараюсь ходить пореже. Недавно, правда, шла мимо, гляжу: стоит, меня увидела, замычала. Помнит еще.
— В деревне без коровы, что за жизнь? — рассуждали соседи — Вон как подворье опустело. Да и за молоко ты. Антоновна, не одну бы сотню в сезон взяла.
— У меня ж северная пенсия — словно бы оправдывалась Анисья Антоновна — и дети в помощи не откажут, если что. Мне лишнее-то ни к чему.
— Это, смотря, что лишним считать. Гляди, у тебя на зубе щербина. Могла б золотой вставить. Нет,— утверждались соседи в давно открытой истине,— при твоем характере денег не накопишь!
О характере бабушки Анисьи и я думаю, с тех пор как мы с ней познакомились. Что она за человек? Почему такая — скажем — непрактичная? И непрактичность ли это?
Помню, ехал я по этим местам, в машине что-то треснуло, она завиляла по мокрому асфальту и выскочила на обочину. Шофер, едва сладив с рулем, объявил, что будем загорать до утра. Сыпала мокрая крупа. Угрюмо шумела неприветливая в эту пору тайга. Надежда на случайный проходящий транспорт таяла быстрее, чем сгущалась тьма.
— Я уж машину не оставлю, а тебе стоит пойти на ночлег,— нарушил молчание водитель — Село тут близко. Иди в первый дом за оврагом, там бабка Анисья живет.
В доме словно ждали гостя:
— Заходите. От добрых людей не закрываюсь, а от злых и запоры не помогут.
Утром вышел я на крыльцо белого домика. Стоит он на взгорке, виден с него берег амурской протоки, такой широкой, что можно спутать с самим Амуром. Удивило меня, что огород у Анисьи Антоновны гораздо меньше, чем у соседей, а садик выходит прямо на улицу и забором, как это обычно бывает, не обнесен. Оказалось вот что. Когда Анисья Антоновна решила насовсем поселиться в Корсакове, пришла она покупать этот домик. Говорит хозяину:
— Что ж ты улицу у людей отобрал? Глядика, забор выдвинул, прохожим, и места не оставил. У соседних домов вон, какая широкая улица, а у твоего дома — полтора метра.
— Тут же край села, кому ходить-то?
— Потому и не ходят, что свою хату крайней считаешь.
Как перебралась, сразу перенесла забор. И всем на удивление выжил садик, плодоносить стал вроде даже лучше прежнего. Как-то залезли мальчишки, а тут Анисья вышла. Они стрекача.
— Куда же вы,— кричит им Анисья,— для вас разгородила! Только рвите осторожно.
Огород свой она разделила на несколько участков. Самый маленький, что к дому ближе, оставила себе, остальные раздала многодетным соседям. С утра до вечера возилась Анисья Антоновна в своем огородике, каждому стебельку сто раз кланялась. Даже картошку, прежде чем посадить, поштучно отсортирует, закалит солнечным светом, загодя прорастит. И урожай у нее получался не меньший, чем у прежнего хозяина на большом огороде. У соседей, бывало, закончится к лету картошка — к Анисье идут. Вот и думай — практичная она или непрактичная, хозяйственная или бесхозяйственная.
Как бы то ни было, и у других домов появились фруктовые деревья, не огороженные забором.
За картошку, да и вообще за все, что ссужает соседям, Анисья Антоновна денег не берет. Вот и мне положила пятилитровую банку отборной клубники. Это было уже во второй мой приезд: сам не знаю, почему потянуло заглянуть к ней. В тот год ягода уродилась. Бабушка Анисья варенья наварила, соседей угощала, ребятишек зазывала, а «виктории» у нее на огороде словно и не убавлялось. Поехала она на хабаровский рынок. Прошлась вдоль прилавка, приценилась. Ягоды, видно, не везде еще поспели, частники этим пользовались: по рублю за стакан брали. Анисье Антоновне это показалось несправедливым, свою клубнику стала она продавать вдвое дешевле. (Эти-то деньги потом добавила к гонорару, чтобы взнос в Фонд мира был поосновательнее.)
Первое время знакомства удивляла меня Анисья Антоновна. Грешным делом подумал: может, в бога верует, зарок какой дала? Видно, все мы еще допускаем раздвоение нравственных оценок: одна — для себя, другая — для общественного мнения... Но ведь я не читал об Анисье Антоновне б газете, я видел ее, причем в ситуациях совершенно будничных. Хотелось мне ее понять. И корсаковцы, когда она поселилась здесь, удивлялись. Иные посчитали ее немеркантильность. доброту простоватостью, чуть ли не глупостью. Как-то при мне зашел сосед. Начал с лести: уж такая она хозяйка, и двор у нее чище, чем иная изба, прибран... А потом приступил к делу: жена у меня, говорит, расхворалась, второй месяц на бюллетене, а по бюллетеню только половину заработка оплачивают. Хочу, говорит, в профкоме материальную помощь попросить. Но лучше бы кто-то из уважаемых людей походатайствовал за нее так вот Анисья Антоновна, не сделает ли одолжения, к ее словам прислушаются.
Я, честно говоря, удивился, когда бабушка Анисья твердо отказала. Сосед ушел, и она объяснила: дом у этого человека — полная чаша, достаток добыт на рынке. На летний сезон они с женой увольняются из совхоза, продают в Хабаровске ранние огурцы, помидоры. Потому и трудового стажа кот наплакал, потому и больничный не полностью оплачивают.
— Стыд потеряли, потому что рубль потерять боятся.
И тут увидел я в голубых глазах Анисьи Антоновны какой-то небезопасный огонек. И потом видел этот непримиримый огонек, когда говорила она о разных неблагополучиях, которых много даже в их благополучном совхозе. Добра Анисья, но не проста, не безответна.
Шла она как-то на ферму. Навстречу парнишка-семиклассник, тяжелую сумку едва несет. Увидел Анисью Антоновну и словно растерялся. Повернула она его, пришли на ферму вместе, вытряхнул паренек из сумки картошку...
А дня через два на той же тропке встретилась Анисье Антоновне мать того мальчика, и тоже с сумкой. А в сумке комбикорм... Нарисовали эту доярку в сатирическом листке, штраф заставили платить.
Сына ее бабушка Анисья встретила на субботнике, оба на парниках в тот день работали. Смотрит мальчишка исподлобья. А она словно не замечает, похваливает его:
— За тобой не угнаться. Ну да угонюсь попробую, еще и больше твоего грядок прополю.
Он спешит уйти вперед, она ему на пятки наступает. Что-то шепчет. О чем они говорили — я не слышал, но к концу работы повеселел мальчик.
А как бы я поступил на месте Анисьи Антоновны? Не знаю. Но, если решился бы на то, на что решилась она, наверное, распалился бы праведным гневом и забыл о мальчике, о его душевном состоянии. Или подумал бы: и ему поделом, не будет воровать. Я себя спрашивал: правильно поступила Анисья Антоновна? Правильно: воровство, жульничество, ловкачество всем уже надоели, и не от бедности сегодня воруют — от жадности. Почему же мне поступок ее кажется не совсем обычным? Не потому ли, что очень уж явно показывает он, как велики отступления от правды, от нормы в нашей обыденной жизни? Отступления эти конечно, не без причин возникли, объяснить их можно. Но принимать — надо ли? Каково нам будет, если мы не только отступим от правды, но и правду за правду считать перестанем? Односельчане Анисьи Антоновны, порой раздражаясь ее прямолинейностью (а, может, точнее — последовательностью, цельностью характера?) не уважать ее не могут. В отношении к ней — целая радуга чувств. То она им лицемеркой кажется: «Знаем вас, правильных-то». То ненавидят, как ненавидела та доярка, что комбикорм воровала. И при всем том пенсионерка Антонова — своего рода лидер в селе.
Над Приамурьем пронесся жестокий тайфун, вызвал небывалые ливни, переполнились реки, соседние селения затопило. Анисья Антоновна вместе с односельчанами пошла в сельсовет решать, как переправить пострадавшим часть урожая с личных огородов. Прибыли
корсаковцы на вертолетную площадку, куда воздушные эшелоны доставляли жителей окрестных сел, снимая их с крыш затопленных домов. Корсаковцев живущих на взгорке, эта беда миновала, и звали они соседей в свои доли, к теплу, к накрытому столу, несли одежду и продукты. И увидели: их помощь — капля в море. Уже открылись эвакуационные пункты, развернулись палаточные городки, задымили полевые кухни — пострадавшим помогала страна. И прекрасно было чувствовать себя каплей в море доброты и взаимопомощи. Может, в эти дни односельчане впервые поняли Анисью Антоновну, став на несколько дней такими же, как она.
Мне интересно было, как сформировались взгляды Анисьи Антоновны, я расспрашивал ее о жизни. II вот что узнал. Отец ее, Антон Лодзинь, из латышских рабочих. После революции послали его на Алтай — помогать строить новую жизнь в деревне. Жена его, мать Анисьи Антоновны, русская. Поселились они в деревне Гунихе, Отец был человеком мастеровым, все механизмы знал, весь сельхозинвентарь чинил. В гражданскую ушел в красные партизаны, там и погиб, вдали от родной Латвии, совсем молодым, сейчас внуки старше деда.
Он говорил: того, кто только для себя живет, нельзя считать настоящим человеком. И не было для Анисьи большей радости в детстве, чем когда говорили: «Ты девка, вся в отца!»
Училась она мало. Даже в комсомол не вступила — была, как тогда говорили, активно сочувствующей. С газетных страниц прозвучал призыв Валентины Хатагуровой: переселяйтесь, девчата, на Дальний Восток! Так Анисья Антоновна оказалась в этих краях. Где руки были нужны — там она и была. Даже в Корсакове пожить довелось еще в те, довоенные, годы: овощи выращивала, хлеб пекла, коров доила. Когда появилась здесь уже в почтенные свои лета, соседи ее сразу вспомнили. Работала Анисья Антоновна и на Севере, потому и пенсия у нее льготная.
Когда поселилась она в Корсакове, сразу возник вопрос: почему одинокая? Объяснила: трое сыновей у нее и дочь. Уже своих детей растят. Сыновья в мать, на подъем легкие, сейчас на больших стройках в Якутии. Дочь Валя поюжнее, на Транссибе. Анисья Антоновна хранит их письма, школьные дневники, пионерские галстуки.
А муж оказался пьющий. Хороший был работящий, но слабый.
— Бывало, пьет и плачет, плачет и пьет. Хочет остановиться — и не может. В конце концов, из дому ушел. Уступила я злу, простить себе не могу.
В вечном противоборстве доброго и злого, на своем опыте убедилась Анисья Антоновна, двух победителей не бывает. Добро должно быть активным. И строгость нужна. От доброты и строгости порядок на земле.
В ее архиве, кроме фотографий, дневников детей — газеты военного времени, ленинская брошюра о войне и мире — с пометками, подчеркиваниями. Научившись грамоте в зрелые годы. Анисья Антоновна стала читать жадно... Мысли Ленина о войне и мире ее поразили: «Еще когда писано, а и сегодняшнему дню подходит». Есть у нее и заветная тетрадь, куда заносит она свои мысли о жизни, наблюдения. Вот одно: доброта, считает Анисья Антоновна, не столько от характера, сколько от того, каким человек хочет видеть мир. Доброту можно в себе воспитать, развить. А если ты себя не можешь на доброе направить — других не сумеешь тем более. И будет тебя нести по жизни, как по волнам, и ты в своей судьбе тогда неволен...
Я уехал из Хабаровского края, но Анисью Антоновну забыть не мог, стали мы с ней переписываться, переписываемся и до сих пор. Попал я, наконец, на родину, в Воронежскую область, где весь мой род, где живет моя мама. Случилось у нас небольшое семейное недоразумение. Дальний родич упрекнул маму...
Лучше по порядку. Мама корову не держит, но огородик у нее есть, она там от зари до зари хлопочет. В огородик, естественно, трава растет, мама ее выпалывает, выкашивает. А поскольку она человек деревенский, то выбросить траву не может: сушит и в копенку складывает. За лето набирается маленький стожок. И вот по весне отдала мама это сено колхозной ферме.
— Лучше бы мне — говорит родич,— у меня ж корова.
— У тебя и сено есть. А не хватит — купишь, не бедный,— отвечает мама — А там нехватка.
— Да пусть бы запасали!
— Что ж ты не запасал? Ты ж в колхозе работаешь...
Разговор этот напомнил мне... ну, конечно, Анисию Антоновну. Ее логику, ее взгляд на жизнь. Мама моя старалась тоже поддержать в мире некий уровень правды и добра, старалась и за себя, и за других. Более того: в каждом из нас что- то есть от бабушки Анисьи. Каждый человек хоть раз в жизни, да поступил по правде, по совести, не оглядываясь на свою выгоду. Вот на тех, какими бываем мы в такие минуты, и похожа бабушка Анисья. Потому и ходят к ней корсаковцы. Нет на свете человека, который бы не тянулся к добру.
