МАТЬ И МАЧЕХА
«Надо ли сохранять семью, если ушла любовь?», «Надо ли оберегать во что бы то ни стало хотя бы обломки семейной лодки ради детей?», «А если пришла новая любовь?» — над письмами наших читателей, объединенными этими вопросами, размышляла в статье «Ради детей» (№ 9, 1981 г.) Ирина Овчинникова. И, как бывает с вопросами сложными, на которые нет однозначных ответов, публикация вызвала сотни откликов...
В письме — такое отчаяние, что, читая его, кажется, слышишь крик о помощи. «Я в тупике,— пишет человек двадцати пяти лет от роду,— думаю, что выхода из положения, в котором я очутился, просто не существует».
И вот он сидит в редакционном кабинете. Я слушаю его час, другой и понимаю, что беда его из тех, какие не разведешь руками: в самом деле, так умудрился человек запутать едва начавшуюся свою жизнь, что ума не приложишь, как же ее распутать.
Пять лет назад, едва воротившись из армии, Геннадий женился. «Любить, нет, пожалуй, не любил — перебирает он теперь уж давние события — Так, нравилась она мне — и все». Может, конечно, теперь, задним числом, после всего пережитого так кажется, а может, и в самом деле: так уж заведено, что после армии многие ребята женятся, и он женился.
Ему хотелось ребенка, и сын вскоре появился. Вот тут-то и оказалось, что, соединяя жизни, не договорились они с будущей женой о самом главном: как собираются детей растить и какое место суждено им занять в их семейной жизни. Молодая мать на сына себя «тратить», «от жизни отказываться» ну, никак не хотела, и с первых же дней маленький Русланчик перекочевал к родителям Геннадия. Они, собственно, и растили его едва ли не с рождения: мать неделями могла не видеть ребенка, не интересоваться им. И на этой почве супруги ссорились, обвиняя друг друга. До развода дошло...
Но решили еще раз попробовать. Оставили малыша там, где он и рос, а сами подались с юга на север: может, новая жизнь соединит их, обновит чувства. Ничего такого, конечно, не получилось, потому что от себя прежних никуда они не ушли. Только осложнилось все тем, что поселили их поначалу в разных общежитиях: его — в мужском, ее — в женском. Он не считал возможным требовать большего, хоть и поставили его начальником автобазы. Совесть не позволяла: люди с детьми маются, а они вроде бездетные. Да только как ни заглянет он к супруге, а у нее гости, веселье, дым коромыслом...
Тогда он решил привезти сына. Думал, мать все же должна образумиться. Однако и сын не помог: маме даже пустяковые обязанности были в тягость. Словом, довеселилась она до того, что суд вынес решение о лишении ее родительских прав и передаче ребенка на воспитание отцу.
Так маленький Руслан остался без матери уже не только по существу, но и формально. И зажили они втроем: отец, сын, бабушка. Мальчуган был ухожен, присмотрен — об этом отцу его беспокоиться не приходилось. И все-таки неустроенность жизни не давала ему покоя. Казалось бы. горький опыт должен был удержать от новых торопливых решений. Казалось бы, он подсказывал, что, вводя в дом новую хозяйку, человек должен предварительно хоть чуть-чуть подумать о том, готова ли женщина, согласившаяся стать женой мужчины, при котором растет малыш, принять этого малыша.
Не знаю, думал ли об этом Геннадий, когда, и башмаков, как говорится, не сносив после драматических событий первого своего брака, очертя голову ринулся во второй. И не знаю, о чем думала новая его жена, педагог, между прочим, когда взялась быть матерью двухлетнему мальчугану. Только ничего, ну решительно ничего путного и на этот раз из семейной жизни не вышло. Потому что с первых же буквально дней — а с рождением дочери тем более — мачеха повела себя именно как мачеха из сказки. Не только мальчишечку, маленького, несмышленого, невзлюбила, но и бабушку его, то есть свою свекровь, привязанность которой к внуку показалась ей оскорбительной.
В общем, кончилось второе супружество Геннадия, столь же непродолжительное, как и первое, тем, что жена уехала от него к собственной матери. Да только уехала не одна, а увезла с собою крохотную Оксану, к которой отец успел прикипеть душой не меньше, чем к сынишке. И вот теперь (в двадцать пять-то лет), оказавшись дважды погорельцем, стоит он в раздумье на пепелище и спрашивает: как быть дальше?
Вторая жена ставит условием возобновления супружества полный отказ от сына и матери. И не меньше. Между тем вновь замаячила на горизонте первая спутница жизни. Она уж вроде и нагулялась, и натерпелась, и теперь вот жаждет тихой пристани, обещает вести себя примерно и от мужа с сыном никуда не убегать. Но! Ведь если и обретет он мать сыну и самого сына для себя сохранит, то, значит, в то же время навсегда потеряет дочь. Так ему и было сказано: или сын, или дочь — выбирай.
— Ну, мыслимый ли это выбор? — горестно восклицает Геннадий. И присовокупляет к риторическому своему вопросу печальный вывод: меня поставили в такое положение — хоть руки на себя накладывай. Словно сам он себе не хозяин и не сам себя в те или иные положения ставил...
Случай, что и говорить, не из легких. И вряд ли найдется беспроигрышный выход из тупика, который не сам собой образовался, а самим же человеком и выстроен.
Вот еще одна ситуация, тоже в общем-то ставшая тупиком по вине самих людей, ее создавших.
Ф. Б. живет в старинном селе на берегу Днестра. Десять лет пыталась сохранить брак с человеком, который пьянствовал, скандалил, унижал ее в глазах сына. Наконец не выдержала, уступила мольбам мальчика и ушла от мужа. А год спустя («на счастье или на беду?» — спрашивает она) встретился ей хороший человек, тоже потерпевший крушение в первом браке. Хорошим он показался, скорее всего, по контрасту с первым мужем: тихий, не бранится, спиртного в рот не берет. Они поженились. И тут-то выяснилось, что все, в самом деле, хорошо, кроме одного: новый муж на дух не выносит паника, не может, есть с ним за одним столом, демонстративно выходит из комнаты, едва мальчишка переступает ее порог,— то есть не только не дает себе труда хоть приличия соблюсти, но прямо- таки подчеркивает отвращение к мальчишке-пятикласснику. И мальчик, которому было обещано, что дядя Володя будет ему папой, старается убежать из дому к бабушке с дедушкой. Его отношения с матерью заметно испортились, в школе его просто не узнают.
Как же быть? Кого из двух предпочесть? Мальчика, без которого до недавних пор Ф. Б. не мыслила своей жизни, или мужчину, без которого она не мыслит ее теперь? Мальчик, убеждает она себя и других, скоро вырастет, уйдет в армию, а там женится и вовсе станет отрезанным ломтем, а мужчина говорит, что будет ей мужем до конца дней, они и состарятся вместе. Да и сейчас, пока нет между ними сына, то бишь третьего лишнего, им очень-очень хорошо.
Что тут скажешь? Никто не знает «мудрости, годной для других». И я не знаю тоже. Могу лишь собственным ощущением поделиться. Возможно, оно и Геннадию — первому нашему собеседнику, что-то подскажет. Не представляю себе, как жить с человеком, которому противен твой ребенок. Инстинкт, я думаю, должен взбунтоваться, не говоря уж о рассудке. Многое можно стерпеть, простить, понять, но не это.
И довод насчет того, что сын, мол, вырастет и уйдет, тоже кажется неприемлемым. Во-первых, до «вырастет» ему еще как минимум пять лет. Самых важных, определяющих всю его будущую жизнь. В состоянии ли мать вынести, что ее ребенок, пусть даже подросток, юноша, должен прожить эти пять лет под одной крышей с человеком, который не скрывает, что не хочет дышать с ним одним воздухом? Но, допустим, прошли эти пять лет. А дальше? Разве связи с восемнадцати-двадцатилетним сыном обрываются?
Вот почему и сомнения, которые мучают Геннадия, мне тоже трудно понять. Трудно понять, как можно даже обсуждать перспективу жизни с женщиной, которой не нужен твой ребенок, которая озабочена лишь тем, как от него избавиться. Почему бы не сказать ей жестко и со всей определенностью, что одно условие их совместной жизни непререкаемо: сын будет с отцом всегда, и ему должно быть обеспечено если не сердечное, то, во всяком случае, ровное, нормальное отношение?
Что же касается угрозы никогда не показывать дочь, то она, эта угроза, хоть и достаточно распространена, но ведь совершенно неправомерна. Можно только сожалеть о том, что местные советские органы не проявляют достаточной твердости в отношении родителей, позволяющих себе рассматривать детей как личную собственность, которой распоряжаются как угодно. Отец должен видеть дочь, и он будет ее видеть, если приложит к этому старания.
Если бы, решая свои семейные проблемы, люди во всем и всегда, прежде всего, исходили из интересов детей! Между прочим, это было бы только справедливо, потому что дети-то ни о чем нас не просили, даже о том, чтобы их произвели на свет. Вот почему любые сколько-нибудь существенные повороты в своей судьбе мы попросту обязаны соизмерять с теми последствиями, которые возникнут на этих поворотах в столь зависимой от нас с вами, взрослых, детской жизни.
Передо мной лежит удивительное в этом смысле женское письмо. Молоденькая горожанка сразу после окончания школы поехала отдохнуть к родственникам в деревню и там познакомилась с парнем чуть постарше себя. Что-то вроде пожара охватило обоих, и, несмотря на мольбы родителей с той и с другой стороны, в самом скором времени состоялась свадьба. А еще через столь же скорое время молодая обнаружила, что розовый туман, застилавший ей глаза, развеялся и она связала свою жизнь с человеком, с которым у нее нет ну решительно ничего общего. Он поставил перед восемнадцатилетней женой невыполнимое на нормальный современный взгляд условие — никогда даже и не помышлять о том, чтобы работать, быть среди людей, да что там — даже выйти за высокий забор мужниного дома и то не дозволялось без его догляда.
А сопровождать ее, куда бы то ни было он тоже, как выяснилось, вовсе не стремился. Жена должна неотступно хранить огонь в семейном очаге — эту формулу он понимал не как некую отвлеченность, а совершенно буквально. Ее дело убирать дом, готовить пищу, стирать и, конечно, рожать детей, а он обеспечивает ее всем необходимым, причем список необходимого составляет он сам, исходя исключительно из собственных понятий. По этим понятиям красивое платье красивой жене ни к чему: все равно никуда она не ходит.
Трудно поверить, что подобный взгляд на супружество возможен в наши дни, и молодой жене, вероятно, поначалу казалось, что все это шутка, не больше. Она любила мужа, и думалось ей, что нет на свете ничего такого, что не могла бы для него сделать, пусть в ущерб самой себе. Однако чуть позднее поняла, что образ жизни, предложенный ей, просто несовместим с понятиями, в которых она росла, воспитывалась. Комсомолка, общественница, она никак не подходила для отведенной ей роли затворницы и мужней рабы.
Словом, в один прекрасный день она схватила крошечную дочурку, укутала ее, во что попало и, в чем была, вскочила в автобус. Он догнал ее на железнодорожном вокзале, когда она уже купила билет, чтобы ехать к родителям, в очень, надо сказать, дальние края. Были мольбы, были уговоры, были обещания, что жизнь пойдет совсем по-другому, и был довод, который и самой-то ей казался самым весомым: у нас дочь, ей нужен отец. К тому же она знала, что ребенка он и в самом деле любит.
И она сдалась. Однако ничто не только не изменилось — напротив, нащупав вот это слабое ее место — дети,— он понял, что никуда она не уйдет, не денется, тем более что вслед за дочерью появились у них два сына. Ну, в самом деле — куда с тремя-то детьми? И вновь потекла жизнь, которую можно назвать этим словом только с очень большими допущениями. Безвыездно, безвыходно протекал год за годом, в нудных бесконечных домашних хлопотах. А муж между тем даже не считал нужным скрывать от нее многолетний роман с соседской дочкой. На глазах у всей деревни он увозил ее на своей «Волге», не таясь, дарил дорогие вещи. А жена все не решалась порвать унизительные путы.
Только однажды, когда положение стало вовсе не выносимым, а дети уже выросли, и стало ясно, что не так уж велика их нужда в ней, в матери, она решилась. С маленьким чемоданчиком уехала, куда глаза глядят. Устроилась няней в детском саду и впер¬вые за долгие годы почувствовала себя человеком.
Это был очень счастливый год. Хоть и тосковала по детям, по крошечной внучке, а все равно счастливый. И вдруг, когда уж ощущала себя она почти свободной, снова явился он, муж, отец ее детей. И снова начал просить, умолять. Он, дескать, все понял. Теперь, мол, к старости дело идет, надо уж доживать вместе. Стыдно, уверял он, перед соседями. Не ему только стыдно, а и детям — как же так, мать сбежала. Сын жениться собрался — что скажет невестина родня?
И опять она поддалась на уговоры и опять вернулась в постылые стены, в которых особенно тесно и тяжело теперь, когда успела хоть немного подышать воздухом нормальной жизни. Но дети... пусть оперившиеся, пусть взрослые — все равно дети.
«Не прожила жизнь, а перевела»,— горестно заключает женщина свою, прямо скажем, из ряда вон выходящую исповедь. И все-таки задает вопрос: не будет ли подлостью теперь уже не только по отношению к детям, но и к внукам, если опять она все оставит и уедет уже навсегда?
Вот такое сознание материнского долга, такое стремление сохранить детям, в сущности, переставшим быть детьми в обычном смысле слова, родительский дом, видимость семьи. Не знаю, как отнесется к этой истории читатель,— меня изумляет высочайшая степень ответственности перед теми, кого произвела на свет. Дорогой ценой оплачено их благополучие — ценой целой жизни, но дети-то, с другой стороны, не виноваты в том, что на самой заре вот так трагически человек ошибся.
Эта драматическая история, пожалуй, одна из самых впечатляющих в обширной почте, которую вызвала статья «Ради де-тей». Буквально всеми своими гранями повернулась в ней острейшая проблема: хранить ли, беречь ли незадавшееся супружество во имя детей? Есть ли оправдание сиротству, которому подвергаются дети при живых родителях? Не нарушение ли это нормы жизни, когда есть у ребенка мать, а он растет при мачехе, есть отец, а он вынужден терпеть унизительное снисхождение отчима?
Понимаю, конечно, что каждый отвечает на эти вопросы сам, решает их наедине со своей совестью, своими нравственными мерками, соизмеряя потери и приобретения. Но сомневающимся, но тем, кто на распутье, мне хотелось привести историю такого самоотречения, на какое, конечно, не каждый способен. Но раз оно существует на свете (не в книгах, не в кино — в самой жизни), значит, все-таки и нам с вами есть о чем подумать, с чем сравнить собственный образ мыслей и поведения. А сравнив, понять, что не семь, а семьдесят, семьсот раз надо примерить, прежде чем отрезать, потому что резать-то приходится — вот уж в полном смысле слова — по живому.
