ИНТЕРВЬЮ ПЕРЕД ЮБИЛЕЕМ
Творчество Алексея Николаевича Толстого (1883—1945)—одна из ярчайших страниц советской литературы. Трилогия «Хождение по мукам», роман «Петр Первый», драма «Иван Грозный» — книги, которые знают миллионы людей во всем мире.
В дни, когда отмечается 100-летие со дня рождения писателя, мы решили напомнить читателям одно из его прижизненных интервью, взятое корреспондентом Б. Рестом накануне 50-летия А. Н. Толстого. В этом интервью писатель сам оценивает пройденное и сделанное, исходя из четкого и глубокого признания главного: «Октябрьская революция как художнику мне дала все...»
Войдя в столовую, корреспондент с интересом разглядывал старые портреты, хрусталь в прозрачной горке, петровскую мебель. Алексей Николаевич стал рассказывать о своих удивительных приобретениях. Старинные вещи он действительно любил и знал в них толк. Мог об этом говорить часами. И только потом повел гостя в кабинет. Внимание корреспондента привлекли два больших шкафа, плотно набитых книгами.
— Вот вам наглядный труд за мои двадцать пять лет,— сказал Толстой — Тут еще не все собрано. Многое растерял.
— Это, вы считаете, мало? Да тут сотни книг! Сотни изданий! Вряд ли найдется у нас писатель, которому бы посчастливилось столько написать и издать...
— Каторжный труд... Сколько сил потрачено... — Алексей Толстой вынимал одну за другой написанные им когда-то книги.
— А первая сохранилась?
Писатель достал с самого верха одного из шкафов небольшую книжечку.
— Вот с этой книжкой стихов я пришел в литературу... А до этого реальное училище в Самаре, в 1901-м я студент Петербургского технологического института, литературой интересовался мало, разве, как и вся молодежь, писал иногда плохие стихи...
Начал писать стихи и никогда не думал, что буду писать прозу. Я много раз пробовал, но ничего не выходило. Это были скучные, пошлые рассказы. Многие из них я даже не закончил. Как-то в Коктебеле я вдруг почувствовал противоречие. Смешно сказать, но это истинная, правда: я всегда был толстым, здоровым человеком, а стихи писал лениво. Мне стало казаться, что это малопочетное занятие: такому здоровому человеку полдня искать рифму. Это объясняется, конечно, тем, что у меня не было темперамента поэта. Я и сейчас пишу стихи служебные, например, для оперы «Полина Анненкова». Но прозаической книгой была только четвертая.
— «Заволжье»?
— Да, «Заволжье»... В 10-м году в «Аполлоне» была напечатана «Неделя в Туреневе», с тех пор всерьез пишу только прозу. В том же году опубликовал и Отрывок из книги Виктора Петелина «Алексей Толстой», «Заволжье», и «Аггея Коровина», и «Сватовство», и «Казацкий штосс». В том же году вышли «Сорочьи сказки» и сборник повестей и рассказов в издательстве «Шиповник», на эту книгу обратил внимание Горький. Сейчас это уже многим известно. В письме Коцюбинскому он писал, что Алексей Толстой обещает стать большим и первостатейным писателем. До сих пор стараюсь оправдать его надежды. Уж не знаю, оправдал ли... Каждая книга дается с трудом... После «Заволжья», вы знаете, были написаны романы «Хромой барин» и «Чудаки», построенные на семейной хронике, собранной на Волге, моей родине, где прошло мое детство. На этом заволжские материалы оказались исчерпанными. Тогда наступило для меня какое-то распутье. Это был самый печальный период моей литературной деятельности. Я не владел ни словом, ни стилем... Я жил в замкнутой среде модернистов, в упадочническом кругу писателей. Я не видел жизни, не мог отобразить современности. Начал роман о современности, но так и не закончил... 1912—1914 годы были годами распутья. Пытался вырваться из этой среды, но ничего не получалось. Уехал в Москву, думал, там поспокойнее... И вот война... Поехал военным корреспондентом от «Русских ведомостей». Сейчас я понимаю, что мои фельетоны плохи, но зато на фронте я увидел трагедию жизни, трагедию народа. Я вышел из заколдованного круга и увидел все исторические процессы. Правда, тогда еще разобраться в них не мог... В этом переломном периоде застала меня революция 1917 года. Первая часть трилогии «Хождение по мукам» («Сестры»), написанная мной в 1919 году, по существу, начинает новый этап моего творчества. Эта книга — начало понимания и художественного вживания в современность. Можно понимать современность разумом, логикой, чувством. Художник же должен понимать современность, находя художественные образы. И мой путь от «Сестер» к «Петру» — это путь художественного вживания в нашу эпоху. Вживания диалектического. Я понимаю эпоху в ее движении, а не как неподвижный отрывок времени...
— А что вы сейчас делаете? Над чем работаете?
— Я заканчиваю сейчас вторую книгу «Петра». Потом приступлю к третьей, заключительной части «Хождения по мукам», которая должна отобразить 1919—1920 годы...
— Какую роль в вашей судьбе сыграла Октябрьская революция?
— Октябрьская революция как художнику мне дала все. Мой творческий багаж за десять лет до Октября составлял четыре тома прозы, за пятнадцать последних лет я написал одиннадцать томов наиболее значительных моих произведений.
— Алексей Николаевич, еще один вопрос... Может, самый необходимый в нашей сегодняшней беседе... Как вы стали таким популярным в широких народных массах?
— До 1917 года я не знал, для кого я пишу (годовой тираж моих книг, кстати, был в лучшем случае 3000 экземпляров). Сейчас я чувствую живого читателя, который мне нужен, который обогащает меня и которому нужен я. Двадцать пять лет назад я пришел в литературу как к приятному занятию, как к какому-то развлечению. Сейчас я ясно вижу в литературе мощное оружие борьбы пролетариата за мировую культуру, и, поскольку я могу, я даю свои силы этой борьбе. Это живущее во мне сознание является могучим рычагом моего творчества. Я вспоминаю, как в первое мое литературное десятилетие я с трудом находил тему для романа и для рассказа. Теперь я задумываюсь, как мало осталось жить, и как мало сил в одной жизни, чтобы справиться с замечательными темами нашей великой эпохи... Для художника важно, как он читает книгу жизни и что в ней читает. Но для того, чтобы читать книгу жизни, а не стоять растерянным перед нагромождением явлений, нужна целеустремленность и нужен метод. Если я расту как художник, то этим я обязан тому, что мою художническую анархию ощущений, переживаний, страстей я все глубже пронизываю целеустремленностью, все тверже подчиняю методу. Подлинную свободу творчества, ширину тематики, не охватываемое одною жизнью богатство тем я узнаю только теперь, когда овладеваю марксистским пониманием истории, когда учение, прошедшее через опыт Октябрьской революции, дает мне целеустремленность и метод при чтении книги жизни... Может, еще и тем, что я все время думаю о читателе, чтобы он не скучал, чтобы было занимательно... Ну, видимо, уморил я вас своими рассуждениями... Пойдемте лучше обедать... За обедом продолжим нашу беседу...
Толстой встал, а корреспондент все еще писал, не полагаясь на свою память.
