ЦВЕТЫ ПОДРУГЕ
Навек застывшей в камне на мраморном кургане
Мы договорились встретиться ранним утром. Я был уверен, что к Мамаеву кургану приеду первым, но Мария Федоровна Лапина — кавалер ордена Красного Знамени, двух орденов Красной Звезды и медали «За отвагу» — пришла еще раньше. Чуть позже появились ее друзья. Поклониться праху своих товарищей шли люди, которые сорок лет назад насмерть стояли на сталинградской земле.
...Ветераны медленно поднимались по ступеням. У многих поблескивали слезы. Никаким огнем не выжать было эти слезы сорок лет назад, а теперь, вспоминая своих погибших товарищей, узнавая их высеченными в камне, недоумевая, каким чудом они сами остались в живых, герои-сталинградцы гладили оплавленные огнем камни и рассказывали о пережитом.
— Родом я из-под Сталинграда,— вспоминает М. Ф. Лапина — До двенадцати лет жила и училась в селе Тарасовка, а потом отца, прекрасного мастера-строителя, пригласили в город. Мать работала на судоверфи, отец строил дома, школы и больницы, а мы, пятеро ребятишек, бегали в школу. После окончания семилетки я решительно заявила, что больше в школу не пойду и завтра же подам документы в ремесленное училище. Отговаривать родители и не пытались. Они хорошо знали мой характер: уж как решила — так тому и быть!
В сорок первом стала сварщицей и пришла на судоверфь. Встретили хорошо и, присмотревшись, поставили на самую ответственную операцию — сварку корпусов. Правда, спустить на воду свое первое судно я так и не успела — грянула война. Конечно же, все ребята побежали в военкомат — они требовали немедленной отправки на фронт. Девчата — за ними. А что, мы ничем не хуже! Стрелять умеем, противогаз знаем, перевязать рану — Но нам строго-настрого приказали: «К военкомату и близко не подходить! Работайте на своих местах. А когда понадобитесь — позовем».
Но враг подходил все ближе, и завод: эвакуировали. Тут уж я с чистой совестью снова пришла в военкомат. Удивительное дело, с годами почему-то вспоминаешь не то, как было страшно и трудно, а какие-то смешные, второстепенные детали. Я, например, первое время больше всего переживала, что пришлось отрезать косу, а она была почти до коленей...
Мне повезло с однополчанами. Четыреста двадцать вторая стрелковая дивизия прибыла с Дальнего Востока. Двадцатипятилетних «стариков» почти не было. Все командиры взводов — мои ровесники, ротные и батальонные — на два-три года старше. Но здоровенные были парни! А я весила сорок два килограмма. Никогда не забуду, как тащила на себе одного командира роты. Мы тогда стояли у реки Червленой. Рота пошла в атаку и попала под пулеметы. Многих покосило. А тех. кто залег, фашисты добивали из минометов. Я — в воронке. Сижу, можно сказать, как у печки в родимом доме, а ребята — в чистом поле. Стонут, иные от беспомощности плачут и чуть ли не в один голос зовут: «Сестричка, помоги!» Надо вылезать, надо помогать, а боязно — кажется, весь воздух состоит из осколков и пуль. И вот, причитая: «Ой, мамонька, ой, родимая!» — выбираешься из укрытия. А жить-то хочется. Ох, как хочется жить! Ведь восемнадцать девичьих годочков, и жизни-то еще не видела, всего два раза была на танцах, а до дома вообще ни разу не проводили... Четырнадцать солдат я все же перевязала и дотащила до наших окопов. Думала, все, передохну малость. И вдруг снова слышу стон. Поползла на стон. Лежит командир роты. Детина под два метра, и весь как решето — двенадцать ранений. Я перевязываю, а кровь фонтаном, я — туже, а кровь все равно хлещет. Поняла, что сама ее не остановлю. Протиснулась я под него, уперлась в шар земной сапогами сорок третьего размера и двинулась к своим... Как же я радовалась, когда потом командира поставили на ноги, вернули в строй!
...Там же, на Мамаевом кургане, один из друзей Марии Федоровны, командир роты Н, Т. Мазница, рассказывал, как около его окопа взорвалась пятисоткилограммовая бомба. Все думали, что прямое попадание. Решили откопать хотя бы документы. Но откопали его. Мертвого. Перенесли к воронке, где лежали убитые. А тут новый налет. Санитары разбежались, бомба разорвалась совсем рядом с воронкой. От воздушной волны или от чего другого Мазница пришел в себя. «Когда за мной пришли, я уже стоял на ногах,— вспоминает Николай Тарасович,— Никто ничему не удивился, на войне и не такое бывало. Особенно в Сталинграде. Мы вообще, пока были хоть чуть-чуть живы, из боя не выходили. Так поступали и генералы. В Музее обороны висит шинель генерал-майора В. А. Глазкова. Знаете, сколько в ней пробоин? Сто шестьдесят восемь!»
— Да,— продолжает Мария Федоровна прерванный рассказ,— ребята были удивительно стойкие.
Однажды мне удалось фашистов использовать в качестве тягловой силы. Перевязываю на нейтральной полосе Колю Корешкова, и вдруг прямо на меня идут два фашиста, закутанных в бабьи шали и одеяла. Я — за автомат да как завизжу: «Руки вверх!» Они и сдались. Разоружила, заставила положить на одеяло Колю и велела нести к нашим. Так и привела их в штаб.
Двадцать первого января во время боя за элеватор ранило и меня... Мороз тогда был за сорок. Помню, что когда меня нашли, не могли снять валенки: они примерзли к ногам. В госпитале пробыла совсем недолго, сбежала, узнав, что наша часть уходит из города. Долечивала себя сама. Потом была Курская дуга. Там я стала командиром пушки «сорокапятки» и била по танкам. Это орудие сдала лишь во время Ясско-Кишиневской операции и снова стала санинструктором.
— Женщина на войне — это особая тема,— сказал Герой Советского Союза генерал майор танковых войск в отставке А. М. Овчаров,— Считаю, что писатели в большом долгу перед фронтовичками. Я участвовал в финской кампании, с первого до последнего дня сражался на полях Отечественной, так что повидал и пережил немало, но самое яркое, самое жуткое и незабываемое впечатление — с ним я прошел всю войну — вынес отсюда, с окраины Сталинграда. В те дни я был начальником разведки танковой бригады. Людей не хватало, и однажды мне самому пришлось отправиться в разведку. А в это время прорвались немецкие танки. Встретили их девушки-зенитчицы. Это был страшный бой! Я видел его в бинокль. Сверху на батарею пикируют «мессеры», из укрытия бьет артиллерия, и прямо в лоб лезут танки. День был очень жаркий. Девчонки сбросили пилотки, а потом и гимнастерки. В одних рубашках, с развевающимися волосами носились они между орудиями, таскали снаряды, ловили в прицелы то танки, то самолеты. Как же они были красивы, эти отчаянные зенитчицы! Они погибли. Все до одной. Но танки не прошли. Когда я рассказал об этом нашим ребятам, у них даже лица свело от ярости. Через час был встречный бой, можно сказать, вот на этих ступенях Мамаева кургана. Ох, и дали мы тогда жару фашистам! Короче говоря, за зенитчиц отомстили.
— Безусловно, нам было труднее, чем мужчинам,— соглашается Мария Федоровна,— но тогда мы об этом не думали. Никому и в голову не приходило отказаться от выполнения приказа, потому что я, мол, женщина и мне это не под силу. Я, например, со своими артиллеристами прошла пешком от Сталинграда до Праги. За это время вытащила с передовой сто двенадцать раненых, не умея плавать, форсировала множество рек и до сих пор ношу часы, которые 8 Марта 1945 года вручил командующий нашим фронтом, Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский. А бывая на Мамаевом кургане, всегда приношу цветы моей подруге, высеченной из камня. Не знаю, кто был моделью для скульптора, но она действительно похожа на мою погибшую подругу. В жизни ей не преподнесли ни одного букета, зато теперь вы не увидите фронтовика, который бы не принес ей лучшие цветы.
***
Мы медленно спускались по ступеням Мамаева кургана. Тихо звенели медали, сияли ордена, поблескивали слезы. А навстречу — поток людей. Шли туристы, школьники, молодожены, шли группами и парами, шли, взявшись за руки и поодиночке. И все они расступались, давая дорогу рано поседевшим ветеранам. А под ноги им вперемежку с пожелтевшими листьями падали живые цветы, привезенные из самых разных уголков Родины.
