СТЫЛЫЙ ВЕТЕР

Маленький пароходик «Генерал Брусилов» отвалил от причала ночью, и только одинокий рыжий пес провожал его тоскливым взглядом, сидя на пристани под фонарем, где чуть плескалась от ветра лужица света.

Когда вышли на большую воду, на волжский простор, зачернели далекие берега, обозначенные кое-где огоньками рабочих поселков. Верочка стояла на носу парохода с Сергеем, и осенний ветер холодил ей щеку, проникал в рукава, за воротник куртки, она поеживалась, смотрела на ночную реку, где радужно мерцала в свете прожектора маслянистая вода.

— Двадцать лет живу на белом свете, а никогда не была на Волге,— сказала она — Я так рада, что ты взял меня с собой. У нас это что-то вроде свадебного путешествия.

Сергей ничего не ответил. Облокотись на планшир, он задумчиво смотрел в темноту.

— Я научусь стрелять, и ты всегда будешь брать меня с собой на охоту. Ведь, правда? Разве тебе сейчас было бы хорошо без меня?

Он слегка привлек ее к себе и улыбнулся.

— Поцелуй меня,— прошептала она и потянулась к нему. Он кивнул в сторону рулевой рубки, где за стеклом вспыхнул огонек спички, и заметил рассудительным тоном:

— Здесь не место.

— О чем ты думаешь, Сережа?

— Да так. О разном. Вот вернемся — уволюсь все же и поеду на Север.

— Опять ты об этом,— с грустью сказала она, и лицо ее поникло.

— Не жить же нам век у твоей матери.

Я не хочу, чтобы меня ежедневно поучали, хватит мне этих нотаций. Заработаю на кооперативную квартиру...

Он стоял лицом к реке, там мигал огонек близкого бакена, бросал раз за разом длинные красноватые отблески на черную, как антрацит, воду. Украдкой Сергей следил за выражением ее лица.

— И ты можешь оставить меня на полтора года одну? — подняла она опечаленные глаза.

— Но разве есть иной выход? — заметил он с легким раздражением и отвернулся.

— Я поговорю еще раз с мамой — тихо сказала Верочка.

— Тебе не холодно? — переменив тон, спросил он — Может, спустимся в салон?

У Пал Палыча в термосе еще есть горячий чай.

— Нет-нет, давай останемся здесь. Смотри, смотри — чайка. Разве они не спят ночью?

Протяжный гудок нарушил тишину. Пароход проходил под мостом. За стеклом рулевой рубки смутно темнели две фигуры, рдел огонек сигареты. Там кто-то двигался, управляя прожектором, наводил сноп света на высокий, в изломах, правый берег, на мелководье, где выступали кое- где осклизлые коряги, поднимал луч выше, и тогда он вязнул в густой одыми, которая курилась над сплошной чередой деревьев.

— Вот бы хоть на минуточку в капитанскую рубку,— мечтательно сказала Верочка, вскинув голову.

— Попробую устроить,— коротко обронил Сергей и решительно направился к трапу на штурманский мостик. Через минуту он уже звал ее наверх. Она, едва сдерживаясь от восторга, устремилась к трапу и протянула руку:

— Правда, ты договорился? Честное слово, ты у меня молодец!

В бледном свете луны, делавшей загадочно-таинственными берега, сворачивали в узкий ерик. Густые заросли ракиты перемежались здесь с кустарником и камышом, изредка в просветах мутно белели створные знаки. Капитан, низкорослый крепыш, странно выпячивал грудь колесом и передвигался по рубке почти на цыпочках, точно от избытка воздуха в груди его тянуло куда-то кверху. Он непрестанно вертел штурвал то вправо, то влево — пароходик огибал извивы узкого русла. Цепь штурвала глухо рокотала, со звоном переключался рычаг скоростей.

— Как сложно вести пароход по ночной реке,— уважительно глянув на капитана, заметила Верочка.

— А вы думали! — обронил он и повел своими широкими плечами, точно им было тесновато под форменной тужуркой — Просто — лежать на печке, но и там временами бывает жарко.

Он засмеялся и добавил:

— Стоит чуть зазеваться — и будем мы, дорогие товарищи охотнички, загорать на мели. Я их тут все наперечет знаю. А вон и баркас егеря,— кивнул капитан вправо и навел прожектор на борт небольшой посудины у обрывистого крутика.

Баркас отделился от иззелена-серого частокола свай и направился к пароходу’. Капитан переключил скорость, все судно пошло мелкой дрожью; слышно было, как взъярилась вода у винта под кормой.

Баркас подошел к борту, на корме стоял высокий мужчина в плаще с капюшоном, который колом сидел на нем и делал фигуру еще более громоздкой. Он ухватился рукой за стойку ограждения и сипло крикнул с натугой в простуженном голосе:

— Кто на шестую базу? Вали вещички, милости просим пожаловать!

Сергей первым ловко перемахнул через борт, огляделся, стал боком, широко расставив ноги на носовом настиле, подал Верочке руку. Пал Палыч и двое молодых охотников передавали рюкзаки егерю, тот споро и по-хозяйски укладывал их на паелы. Наконец все выгрузили, охотники расселись по местам, егерь помахал рукой капитану, дернул с ожесточением раз, другой заводную ручку, и тотчас, как показалось Верочке, в дно крепко и дробно забарабанили настойчивые молоточки, баркас дернулся, вдоль борта заструилась, фосфоресцируя брызгами, вода. Через несколько минут хода свернули в протоку, которая открылась за выступом песчаного мысочка.

— Патронов-то много? Нет? А то, может, вернемся? — наклонясь вперед и, приложив ладони рупором ко рту, кричал задорно егерь.

— Отстреляться хватит, живыми не сдадимся,— смеялся Сергей.

Егерь одобрительно кивнул, полез в карман за папиросами. Он стоял вехой на корме, придерживая ногой рычаг руля, и отсвет горевшей спички еще резче выделял на его лице сросшиеся у переносья густые брови.

Стал натягивать мелкий дождик, река замутилась рябью, капли глухо, мягко тукали о днище баркаса, чуть позванивала под их ударами жестяная банка где-то совсем рядом с Верочкиной ногой. Верочка прижалась к Сергею, склонила голову ему на грудь и вскоре уснула под ровный шум дождя, под монотонно усыпляющее тарахтение мотора.

Проснулась она, когда было уже мглистое утро. Над водой клубился туман, откуда-то доносились птичьи голоса. Потянул низовой ветерок, стало проясняться, багровым горбом уже выпячивало солнце из-за кромки густого камыша. За излучиной неожиданно открылся небольшой остров, над кустами темнела крыша избушки.

Пока охотники перетаскивали вещи из баркаса на песчаную косу, Верочка пошла, осматривать остров. Она приблизилась к кустам — за ними метнулась серая тень, глухо звякнула цепь. Верочка в нерешительности остановилась, оглянулась назад в сторону охотников и осторожно обошла кусты сбоку. Она вздрогнула: перед ней, чуть присев на задние лапы, замер молодой волк. Она сразу догадалась, что это волк — по длинным неуклюжим лапам и широкоскулой острой морде. Именно потому, что это был волк, а не собака, Верочке показался особенно обидным его нахохлившийся жалкий вид, когда она явственно разглядела его, грязного, вымоченного дождем, со слипшейся клоками шерстью и поджатым хвостом, как у бездомной, всеми гонимой дворняжки. Неподалеку от волка стоял порыжевший, источавший сильный запах, неплотно закрытый бидон с керосином. Волк старался держаться подальше от него, насколько позволяла цепь.

— Смотрите, волк!— воскликнула Верочка. Лицо ее зарделось.

Охотники обернулись как по команде; Сергей опустил на землю рюкзак и заторопился к жене.

— А, правда, волк. У, хищник! Хороший, хороший,— говорил он покровительственным, дружелюбным тоном. Он вытянул вперед руку и шагнул к волку. Тот оскалился, подобрал хвост еще глубже, прижал уши и зарычал угрожающе и вместе с тем как бы жалуясь кому-то.

— Месяц назад рыбаки привезли,— пояснил егерь — Подрастет, убью и сдам шкуру. Тогда как за взрослого премию дадут — Он стоял широко, по-хозяйски расставив ноги, и на его красном, обветренном лице было выражение нескрываемого довольства. Он продолжал словоохотливо:

— Кинешь ему вареной рыбы из ухи, но пока стоишь рядом, ни за что не станет жрать, потому как дичится. Даже мой кобелек, Валет, сторонится его. Раз поиграть с ним захотел, так этот черт покусал.

— А сколько ему? — поинтересовалась, не отрывая взгляда от волка, Верочка.

— Да месяца три, не больше. Они быстро, гады, растут.

— И вам нисколечко не жалко будет его убивать? — с укором посмотрела Верочка на егеря, и ее красивые глаза потемнели.

— А что ж жалеть?— ухмыльнулся тот.— Жалей не жалей — все одно с него ведь никакого толку. Не приручишь — дичиться будет. Месячным уже его поймали, поздненько.

...Перетаскивали рюкзаки в почернелую, о два окошка, бревенчатую хибару из двух половин, на одной из которых во время охотничьего сезона жил егерь. Пал Палыч, бывший в компании за старшего, отправил Сергея с одним из парней наловить рыбы на уху, а сам стал налаживать хлипкую железную печурку на их половине. Подвязал проволокой покосившуюся трубу. Вдвоем с бородатым охотником Валерой они натаскали из сарая дров и стали разводить огонь. Сырые дрова занимались плохо, из щелей печурки сочился дым.

Когда наладили, наконец, печурку и пламя в ней плотоядно загудело, потрескивая дровами, поставили греть воду для ухи.

— Мы, Верочка, отправимся с егерем посмотреть угодья, — сказал Пал Палыч — Останешься пока что одна. Мы недолго, ты не опасайся, здесь ведь кругом ни души. Никто к тебе не заявится в гости.

Охотники быстро собрались и пошли с ружьями к лодкам. Верочка начистила целую миску картошки, достала из рюкзака перец, лавровый лист, соль и присела на койку отдохнуть. По комнате разливалось тепло от печурки, накалившаяся труба потрескивала. От колотых березовых поленьев, уложенных вдоль стены, исходил пряный лесной запах. Верочка прилегла, закрыла глаза и только сейчас почувствовала, как она устала за время дороги.

Все дни теперь Верочка была одна на острове. Еще затемно, когда она спала, охотники уезжали с егерем в плавни, и потом весь день до нее доносились гулкие удары отдаленных выстрелов, прерывисто ломавших тишину. Единственным существом, оставшимся с ней на острове, был молодой волк. Он безотрадно следил за ней своими раскосыми, чуть прищуренными зеленоватыми глазами. Верочка потрошила рыбу, чистила уток, тихо напевая вполголоса. Иногда она обращалась к волку с ласковыми словами в безотчетной уверенности, что хоть не смысл, но тон, с которым они произносились, говорит волку о ее расположении к нему.

Волк поводил при этом головой, настороженно топорщил уши, клал морду на лапы и лежа следил со спокойным, сосредоточенным любопытством за ее поварскими манипуляциями. Она подходила к нему, бросала перед ним потроха уток и тотчас удалялась, делая вид, что не замечает краем глаза, как он искоса посматривает на оставленное перед ним лакомство, от которого шел дразнящий дух. По ее просьбе бидон с керосином оттащили подальше в кусты, и гнетущий запах теперь уже не раздражал волка. Стоило ей уйти в избушку или сесть на берегу спиной к зверю, как он начинал принюхиваться к оставленным перед ним потрохам, косил по сторонам, стремительно хватал их и жадно пожирал, вылизывал траву, так что не оставалось даже кровавых следов.

Конечно же, свежие утиные потроха были много вкуснее вареной рыбы, оставшейся от ухи, которой наделял его раз в день егерь. В этом было различие, понятое им и обнаружившее меру значимости в его глазах нового существа на острове. Существо это передвигалось мягко и легко, было всегда спокойно и настолько великодушно, что делилось с ним мясом, которое добывало из серьга пушистых комков, висевших на проволоке под навесом. В глазах волка существо это было могущественно. Правда, первое время волк опасался, нет ли во вкрадчивой ласковости этого существа подвоха и не последует ли за видимым дружелюбием удар сапога, но всякий раз он убеждался, что опасения излишни. Спустя время он уже с пристрастием следил за движениями этого существа, ожидая, когда оно приблизится к нему и кинет подачку.

Теперь волк ежедневно получал порцию мяса, вкус которого он почти забыл с тех пор, как однажды волчица принесла в логово задавленного енота. Существо возилось с серыми комочками, разделывало их и не досаждало чрезмерным вниманием. Настал день, когда волк при приближении Верочки заискивающе завилял хвостом, всем своим видом выражая расположение и нетерпеливую готовность получить подачку. Он уже не считал для себя зазорным пожирать потроха тотчас. Он только косился, но уже не с опасливостью, а просто из привычки не упускать ничего живого из виду рядом с собой. Голос Верочки звучал мягко и ласково:

— Ну что ты, дурашка, косишься? Ешь, набирайся сил, и расти, мы ведь с тобой теперь друзья. Пока я здесь, на острове, ты всегда будешь сыт. Ты, конечно, гордец и очень пуглив, но меня не нужно бояться.

Стоял конец октября, утренники прихватывали траву, мягко хрустевшую под ногами; на мелководьях вдоль берегов река одевалась коркой льда, и, когда налетал порыв ветра, качал пожелтевший камыш и гнал на берег волну, ледок звонко потрескивал.

Волк вздрагивал, поводил мордой, принюхивался и снова ложился на оттаявшую землю у кустов, где проводил тревожную ночь.

Все реже и реже проходили по реке моторки. Рыбаки снимали на зиму сети, вентери, грузили на лодки и увозили их к себе в деревни.

Пора было и охотникам собираться домой. На острове под дощатым настилом висели вязками десятки выпотрошенных, пересыпанных изнутри солью уток и гусей. После обеда охотники уже ленились выезжать в плавни, усаживались на берегу, варили раков и вели нескончаемые разговоры.

— Вот так всю жизнь,— сокрушался Сергей,— одно есть, другого нет: дома будет пиво, но не будет раков.

— Да черт с ним, с пивом,— восклицал Пал Палыч,— без пива я могу обойтись. Тут важно другое — вы понимаете, братцы, я все забыл, забыл, что у меня неприятности на работе, забыл, что такое бессонница, меня точно кто-то выдернул с корнями из прежней суматошной жизни и пересадил на новую почву. Я здесь, братцы, ожил.

— Смотри, Пал Палыч, скоро запоешь,— говорили ему.

— Нет, вы подумайте, ведь я здесь ни от кого не завишу. Жратву я беру у природы из первых рук. Да много ли мне здесь надо? Я не пропаду, даже если меня оставить с одной удочкой.

— Вы гляньте, гляньте, что делается! — кивнул Валера в сторону кустов, где Верочка, сидя на корточках, гладила волка — Лег на спину и лижет ей руку. Вот что делает женская ласка. А Серега, Серега-то задумался. Уж сразу и заревновал. Я бы на твоем месте, Серега, купил волка у рыбаков и повез домой. Он тебе зайцев будет прямо на дом доставлять. И на охоту зимой ходить не придется.

— Да, — протянул Сергей,— нам в доме только волка еще и недоставало. Тогда будет полный ажур, теща меня совсем со свету сживет. Теща злее волка.

— Защитничек будет,— подначивал его Валера.

— Тише вы,— кивнул Пал Палыч в сторону Верочки.

— Да ну...— махнул Сергей рукой.

Верочка поглаживала волка и приговаривала при этом:

— Хороший ты мой, хороший, останешься здесь без меня скоро, а что ждет тебя — и не знаешь...

После обеда охотники стали укладывать вещи, снимали с проволоки низки сушеной рыбы. Завтра должен был прийти пароход в деревню, что стояла в семи километрах от острова.

С утра они в последний раз отправились на утреннюю зорьку. Застоявшуюся тишину дробили выстрелы, а потревоженные стаи носились над камышами. Верочка в последний раз накормила волка и сидела в задумчивости на берегу. День стоял теплый. Сказочно ясный и безветренный день. Совсем как в пору бабьего лета.

По воздуху несло чуть колеблемые, переливчато посверкивающие паутинки над метелками камыша и пожухлыми травами. Вокруг кого обовьются пряди — тому и помирать.

Поднялись с рассерженным гоготом над черным чаканом два гуся, прянуло вслед за ними сизоватое пороховое облачко, плюхнулся тяжело передний, а тот, которого обминуло, зачастил суматошно крыльями, устремился в спасительную вышину.

Пока продирался Сергей через густые заросли к сбитому гусю, неподалеку справа взметнулась с треском парочка шилохвостей. В горячке не удержался, вскинул ружье, чисто срезал обоих красивым дуплетом и остановился в нерешительности: пойти за гусем, так шилохвостей после не отыскать. Плюнул с досады, поплелся все-таки за гусем. Бог с ними, с шилохвостями, все равно под запретом. Ощипывать надо, чтоб никто не разобрал! А пока стрелял и раздумывал, выпустил из глаз место, куда гусь падал. Проломился шагов с тридцать, все кругом истоптал, а не найти, как в воду канул. Пошел за утками, да где уж, в такой чащобе разве теперь сыскать! С досады поворотился обратно и тут наткнулся на гуся, сразу повеселел. Глянул на часы — время уже поджимало, заспешил на берег, пока другие охотники не вернулись. Усмехнулся дорогой к плесу, где оставил кулас: «Чудак этот егерь, а все же можно найти с ним общий язык...»

Вылил воду из набравших через края бродней, натянул наспех без портянок, стал выгребать к протоке. Еще издали приметил он, что, кроме Верочки, нет никого на берегу, и облегченно перевел дух. Все складывалось, как задумал.

— Патроны кончились,— сказал он, выходя из куласа, и бросил с нарочитой небрежностью гуся на траву — Принеси, там еще есть две пачки в боковом кармане рюкзака. Пока все не расстреляю, не успокоюсь.

Верочка направилась в сторону избушки, хлопнула дверь за ее спиной. Сергей торопливо прянул к кустам, переломил ружье, сунул в ствол патрон с нолевкой и выстрелил, почти не целясь, чуть пониже морды зверя.

— Ну вот и все,— с облегчением сказал он и оглянулся по сторонам. Кругом было тихо, с мягким шелестом покачивались метелки камыша, над самым ухом прожужжал шмель, едва не задев щеку.

Он взял зверя за задние лапы и оттащил за кусты.

Ярко розовел наплывами крови раздробленный череп, в золотисто-зеленой роговице уцелевшего глаза играл солнечный блик. Ловко и быстро работая ножом, Сергей стал снимать шкуру. Услышав за спиной шаги, он встал и вышел из-за кустов.

— Ну что,— спросил он,— не нашла?

— Нет,— ответила Верочка. И только сейчас, подойдя к Сергею, заметила его обагренные кровью руки, вскрикнула и с испугом посмотрела на него. Потом ее взгляд торопливо скользнул к кустам, и она увидела цепь, валявшуюся на траве, заметила исчезновение волка, вскрикнула и с какой-то болезненной пристальностью еще раз взглянула в лицо Сергея, точно не доверяя себе, не желая верить тому, что уже поняла.

— Я купил его у рыбаков,— торопливо оправдывался Сергей — Какая разница, кто бы его убил? Выйдет отличная шапка. Волчьему меху износа нет.

— Ты... ты...— начала она, но рыдания прервали ее слова.

Он бросал тревожные взгляды на реку. Лицо его было бледно и решительно.

— Егерь скажет ребятам, что его забрали рыбаки,— говорил он внушительно и деловито. Но она уже опрометью бежала к избушке.

Сергей посмотрел ей вслед, махнул рукой и направился к кустам.

— Ничего, успокоится,— бормотал он, быстро сдирая шкуру чулком — Слезливая женская сентиментальность.

...Дул холодный осенний ветер, пароходик шел по ночной реке. Верочка стояла на палубе, облокотившись на планшир, худенькие плечи ее вздрагивали, она смотрела затуманенными глазами на воду, однообразным нескончаемым потоком скользившую вдоль борта, и у нее было такое чувство, словно что-то в ней умерло, что-то оборвалось, и вся ее будущая жизнь с Сергеем, казавшаяся раньше такой ясной и определенной, представлялась ей иной, и она чувствовала, что уже не сможет его любить так, как прежде, и от сознания этого, от бессилия изменить что-либо в себе самой и в своих чувствах плакала.

— И долго ты будешь здесь торчать? — услышала она за спиной голос Сергея — Напрасно я брал тебя с собой. Это в первый и в последний раз. Пойдем в салон, мне ведь перед ребятами неловко,— мягко и властно положил он руку на ее вздрагивающее плечо.

— Оставь меня, или я закричу,— резко обернулась она, глядя в упор на его казавшееся теперь чужим лицо — Может быть, ты действительно прав, что это наше последнее путешествие.

В ее голосе, в мокрых от слез глазах было столько боли, что он невольно отдернул руку и смущенно оглянулся по сторонам.

Две фигуры, смутно маячившие на носу парохода, шевельнулись — там прервали разговор, и огонек сигареты, прочертив длинную дугу в воздухе, рассыпался искрами, подхваченными ветром.

Сергей пожал плечами, повернулся и пошел в салон.

...В декабре он уехал на Север. Она провожала его на вокзал. Он был в волчьей шапке, так шедшей к его красивому мужественному лицу.

Когда последний вагон скрылся за поворотом, она все еще стояла на перроне и думала, что, пожалуй, это к лучшему, что он уехал. Так будет лучше для них обоих. Все, что она не сумела сказать ему при прощании, она напишет позже в письме.