ОН СЕРДЦЕМ ПРОСТ, ОН НЕЖЕН БЫЛ ДУШОЮ

Что остается от поэта, когда он уходит? Портреты? Но они редко бывают правдивыми: враги лгут, друзья приукрашивают. Урок судьбы? Но слишком часто он заслонен легендами. Строки? Но и они стареют. Часто ли мы берем в руки томики Кантемира, Сумарокова, Державина? Нет, не часто. Куда же они уходят, те благородные думы, те высокие дела, тот талант?

Представьте: мы с вами присутствуем при довольно необычном явлении. Сейчас зима 1783 года, но история эта началась три года назад, когда крепостные люди барина Бунина пошли с румянцевской армией добывать славу и военные трофеи и привезли в село Мишенское Белевского уезда Тульской губернии не военные штандарты, а двух диковатых и красивых турчанок. И вот сейчас Сальха становится матерью великого русского поэта. Барин, правда, не даст сыну ни фамилии, ни отчества, и крестными его станут сестра по отцу Варенька да бедный сосед дворянин Жуковский. Но вот что любопытно, жена Бунина не возненавидит турчанку, к сыну мужа будет относиться как к собственному ребенку. А Сальха так привяжется к Буниной, что заболеет от горя и сойдет в могилу через две недели после ее смерти.

Говорится об этом не из праздного любопытства. Доброта и верность — вот две сестры, стоявшие у изголовья поэта. У мальчика было две матери и девять племянниц, и все обожали его. Не потому ли всю жизнь Василий Андреевич был не только мужественным и порядочным до щепетильности, но и необычайно ласковым с друзьями. Ласковым — не правда ли, странно звучит, когда речь идет о мужчине, да еще в эпоху дуэлей, отточенного честолюбия и нудных дворцовых интриг, где человек просто не имел права быть самим собой. Он всегда был таким, как его поэзия: такой же мягкий и лиричный, мелодичный, чистый. С годами он располнеет, облысеет, но до последнего дня будет сиять эта ласковая улыбка доброты. «Он сердцем прост, он нежен был душою»,— скажет о нем его ученик Пушкин.

Был ли он тем, кого сейчас называют вундеркиндами? Ребенком, еще до школы, говорил на нескольких языках. Образование его не разминулось с самообразованием души. Рядом с ним учились будущие холодные вельможи и палачи декабристов. Он же записал в дневнике: «Побороть лень, которая есть паралич души. Научиться обращать зависть в соревнование или искреннее и приятное удивление. Каждый день — доброму делу, мысли или чувству» — и этим правилам он не изменит до гроба.

Василий Андреевич почти юношей становится знаменитым. Внебрачный отпрыск, сын русского и турчанки, мог ли он не разделить идею о внесословной ценности человека, которой сентиментализм покорил всю современную ему поэзию? Он мало теоретизировал, просто поэзия заговорила его языком — языком чувства, братства и любви. Он всегда писал и поступал так, как подсказывало ему сердце. Когда ему было грустно, он писал печальные элегии. Вторгся в Россию Наполеон, и он стал поручиком народного ополчения и написал непревзойденные по силе страсти, по безусловно народному патриотизму стихи «Певец во стане русских воинов». Он стал воспитателем престолонаследника, когда тщетная, но прекрасная идея образумить деспотизм образованием не давала ему покоя. Прекрасная — по силе самоотверженности и вере. Но тщетная... Можно ли образумить таких царственных истуканов? Будущие декабристы, уважавшие благородное сердце и глубокий ум поэта, звали его в свои тайные общества. Он отказывался, потому что не верил в вооруженный переворот. Но когда герои Сенатской площади были разгромлены, он, как никто из современников, помог им, идя даже на абсолютно несвойственный ему обман и заигрывания с государем.

Свое поэтическое дело он вершил легко и просто, с наслаждением. И песни его вскоре услышала вся страна. Именно услышала, а не прочитала. Молодые люди обливались слезами над его «Сельским кладбищем», суровые солдаты Бородина передавали из уст в уста строфы «Певца во стане». Он вставал в пять утра, работал, и так продолжалось всю жизнь. Но очень рано он понял, что его страна обделена мировой культурой.

Патриотизм — это не только тогда, когда пишется «Певец во стане русских воинов». Это и тогда, когда он делает достоянием России шедевры мировой поэзии—от славного рыцаря Дон Кихота до седых преданий Индии. С огромным уважением и горечью Пушкин как-то заметил, что Жуковского переводили бы все народы, если бы он сам поменьше переводил. Но разве был он волен от себя? Василий Андреевич посчитал более важным для России переводы, так и поступал. Правда, поэзия не позволила шутить собою, и при «сей безупречной точности его переводов все они — от внутреннего дыхания до запятой — стихи Жуковского. Долг есть состояние души. «Нет ничего выше, как быть писателем в настоящем смысле,— писал он — Особенно для России. У нас писатель с гением сделал бы более Петра Великого». Жизнь — постоянная отдача долгов: собою — за себя. Академик и доктор философии, кавалер военного ордена св. Анны и шведской Полярной Звезды, он никогда не упивался своими достижениями и славой.

Привычны разговоры о традиционном русском гостеприимстве. О расстегайчиках, рябчиках в сметане и жбанах медовухи. Это щедрость бар, которые, между прочим, сами не сеяли и не пахали. Реже мы вспоминаем о необыкновенном этическом явлении прошлого века. Каждое предыдущее поколение поэтов считало своим долгом (подчас в ущерб собственному творчеству) воспитание следующего поколения. Это щедрость народных поэтов. За это не ждали ни признания современников, ни благодарности потомков. Это было само собой. Как дыхание. Как осенняя грусть и чистота первого снега. Жуковского воспитал Карамзин. Жуковский стал литературным и нравственным отцом Пушкина и Гоголя. Жуковский написал о своем учителе: «Лучшее мое чувство, чистое и высокое, как религия, была моя к нему привязанность». Пушкин — о своем: «Что за прелесть чертовская его небесная душа! Он святой, хотя родился романтиком, а не греком, и человеком, да каким еще!»

Кузнецы передают свой опыт кузнецам: поэты, естественно, поэтам. Все так, но какой опыт передают поэты? Жуковский записывает в дневник: «Поэзия принадлежит народному воспитанию. И дай бог в течение жизни сделать хоть шаг к этой прекрасной цели». Хоть шаг... Поэзия — народное воспитание, просвещение. Но какова же цель самого просвещения? Давайте внимательно прочитаем ответ: «Возможное, близкое благоденствие отечества моего меня трогает; охота читать книги — очищенная, образованная — сделается общею; просвещение исправит понятия о жизни, о счастии; лучшая, более благородная деятельность оживит умы. Что есть просвещение? Искусство жить, искусство действовать...» Так жил, этому и учил.

Мы бесконечно спорим, обязывает ли дружба или снисходит, и так и не можем решить. Вот что пишет Василий Андреевич опальному Пушкину: «Талант ничто. Главное: величие нравственное».

Он всегда был изящен и учтив, красив и ласков. И печален. Только близкие друзья знали истоки его печали. Представьте себе 22-летнего поэта, уже обласканного известностью. Он делит время между столицей и деревней. А семья Буниных все больше нищает. Самая младшая дочь его отца Катя Бунина, в замужестве Протасова, уже успела овдоветь, девочек не на что учить. Жуковский становится их домашним воспитателем. Позже они станут красавицами, которым посвятят восторженные стихи лучшие поэты эпохи. Красавицами, умницами, преданнейшими и несчастливейшими. Но это позже, а сейчас Маше 12 лет. Сашеньке 10. Четыре года будут продолжаться эти упоительные занятия, он вылепит их по своему образу и подобию, как Пигмалион Галатею. Вам только кажется, что вы не знаете этих прелестных девочек. Вспомните:

• Раз в крещенский вечерок
• Девушки гадали:
• За ворота башмачок.
• Сняв с ноги, бросали...

Знаменитая «Светлана». Это о Саше, для Саши. Это свадебный подарок поэта. Ученицы подросли. Они столь же обаятельны и женственны, сколь и бедны. Бедны настолько, что из-за этого откладывается Сашина свадьба. Василий Андреевич продает то, что мог продать, и вырученные деньги, 11 тысяч рублей, привозит Екатерине Протасовой, человеку, причинившему ему так много зла и чуть не погубившему его жизнь. Матери — деньги, невесте — «Светлану», обессмертившую и Сашеньку Протасову и поэта.

• О! не знай сих страшных снов
• Ты, моя Светлана...

К великому сожалению, стихи, как и заклятия, не спасают от страшных снов жизни. Мужем Саши стал человек, в удивительно мерзком коктейле смешавший в себе способности к литературе со способностями к лжи, доносам, предательству, вымогательству и прочей гнуси. Василий Андреевич будет всю жизнь помогать ей. «Светлана» умрет в возрасте 38 лет. Жуковский возьмет на себя заботы о воспитании четверых ее детей; он купил имение Мейерсгоф, чтобы жить там, на старости лет,— теперь он продает его и делит вырученные 115 тысяч между бесприданницами.

• Тускло светится луна
• В сумраке тумана—
• Молчалива и грустна
• Милая Светлана...

Но пока она совсем еще дитя, эта Сашенька. А рядом с нею взрослеет старшая сестра, девочка становится девушкой. Да кто же знает — когда, как и зачем приходит любовь? И можно ли влюбиться в ученицу? И что делать с ней, с этой проклятой, окаянной, невыносимо сладостной любовью. И куда же, скажите, деваться, если нет смысла преодолевать ее, потому что счастье — вот оно, «так возможно, так близко», потому что и во втором сердце горит тот же пожар.

• Когда я был, любим, в восторгах, в наслажденьи,
• Как сон пленительный, вся жизнь моя текла
• Но я тобой забыт,— где счастья провиденье?
• Ах! Счастием моим любовь твоя была!

Здесь только одна поэтическая условность. Машенька Протасова никогда не забывала его. Ни девочкой, боготворившей учителя. Ни девушкой, необычайно обаятельной и окруженной поклонниками. Ни тогда, когда, спасаясь от изверга Воейкова, мужа Саши, с которым была вынуждена жить в одном доме, вышла замуж за умного, порядочного, преданного ей, но нелюбимого человека. Ни накануне смерти. Последнее, не дописанное ею письмо Жуковскому: «Друг мой! Это письмо получишь ты тогда, когда меня подле вас не будет, но когда я еще буду к вам душою. Тебе обязана я самым живейшим счастьем, которое только ощущала! Не огорчайтесь, что меня потеряли. Я с вами! Теперь, прощай. Будь счастлив!..» Она умерла в тридцать лет, и ей, первой, поставил на могилу Василий Андреевич большой чугунный крест, точно такой же, какой через несколько лет воздвигнет на могиле «Светланы».

Он писал Маше в 25 лет:

• Мой друг, хранитель-ангел мой,
• О ты, с которой нет сравненья,
• Люблю тебя, дышу тобой...
• И через десять лет:
• Минувших дней очарованье,
• Зачем опять воскресло ты?
• Кто разбудил воспоминанье
• И замолчавшие мечты?
• И вспоминая ее и «Светлану»:
• Не говори с тоской: их нет;
• Но с благодарностию: были...

Была еще одна девушка во всей этой злополучной истории, Дуняша Елагина. Это она носила записочки от Жуковского Машеньке, это она гнала коней, чтобы умолить Протасову не губить жизни Жуковского и Машеньки, расстроить свадьбу девушки с другим, провалилась под лед, опоздала, заболела и всю жизнь не могла простить себе этого. И это она безмерно, безнадежно любила Василия Андреевича — и не говорила ему об этом... Ну, если не злодейка судьба, то кто же она?

«Теперь что мне осталось? Начинать новую жизнь, без цели, без бодрости, и за каким счастьем гнаться? Так и быть! Всё в жизни к прекрасному средство. Но сердце рвется...»

Их, ушедших, становилось все больше. Пожалуй, только смерть Карамзина была хоть и невыразимо горькой, но естественной Василий Андреевич закроет глаза Пушкину, «Сверчку моего сердца», убитому в тридцать семь лет. Сделает все, чтобы спасти его, предотвратит дуэль тридцать шестого года и все-таки не убережет. Он возьмет часы Пушкина и остановит их в ту минуту, когда перестало биться сердце гения. Он положит свою перчатку в гроб Пушкина в знак будущей встречи в лучшем мире. Он передаст пушкинские часы другому гению, но переживет и эту смерть — Николая Васильевича, «моего Гоголька», сгоревшего к сорока трем годам. Он оплачет «Светлану», не дожившую до сорока, похоронит Машеньку, не перевалившую тридцати. И только гениально одаренный Кайсаров (с ним Василий Андреевич воевал в страду 1812-го), защитивший диссертацию «О необходимости освобождения рабов в России», был унесен войной...

Он расставался с друзьями, любовью, иллюзиями Он оставался с поэзией. Умер Гнедич, гениально переведший «Илиаду»: недаром Жуковский называл его Николаем Гомеровичем. Но как же можно без «Одиссеи»? И он садится за перевод, отдает ему семь лет жизни, и этот перевод читаем мы сейчас.

Он еще выкупит из крепостничества Шевченко, но не предотвратит убийства Лермонтова. Впервые в жизни пойдет на подлог и ценой этого позора спасет архив Пушкина. Спасет Баратынского и Герцена. И скажет: «Поэзия — верховная правда жизни».

Верно, что без Пушкина не было бы всей новой русской литературы. Но так же верно и то, что без Жуковского не было бы Пушкина. Со школьной скамьи нам известна история о том, как Василий Андреевич подарил Пушкину свой портрет и написал на нем: «Победителю-ученику от побежденного учителя». Он имел право это сказать. А мы нет. И давайте не повторять этого. В поэзии и нравственности нет побежденных и победителей. Есть вершины, и одна может быть больше других, но только все вместе они составляют величавую гряду. Ту самую неразрывную цепь духовности, которая растворена в воздухе Отечества, которым мы дышим, иногда даже не подозревая о ее существовании.

Так что же остается от поэта, когда он уходит? Остается поэт.