ТАБУН УХОДИТ В ГОРЫ
— Посмотри-ка туда... Нет-нет, левее... Во-он, видишь? — говорил Егармин, показывая в сторону далеких вершин — Это и есть Кудаты, высокие горы. Зовутся они у нас «белки», белые, значит. Даже летом в снегу. Не Гималаи, конечно, и не Памир, но все-таки. Полторы тысячи метров или выше...
Он седлал лошадей уверенно и ловко, иногда поправляя сбрую.
— ...над уровнем моря. А я так никогда и не видал моря. Когда-то на Дальнем Востоке служил, но не довелось... Почти все три года возле лошадей. Судьба!
Егармин приумолк и, положив ладонь на седло, посмотрел вдаль, будто и вправду хотел разглядеть за тайгой, за горами полоску океанского прибоя.
В Дьектиеке, центральной усадьбе совхоза «Шебалинский», было еще тепло, плюсовая температура, но Егармин оделся по-зимнему. Положил в сумины продукты. Приторочил охотничий карабин. Повертел в руках бинокль и. подумав, надел его на шею. Потом еще долго бродил по двору, что-то искал, наказывал жене насчет хозяйских дел, отвязывал собак. Секрета и Жука, которые радостно заскулили в предвкушении дороги.
Путь лежал к логу Анатхан, на стоянку табунщиков. Иван Михайлович Егармин, заведующий центральной фермой «Шебалинского», держался чуть впереди на сером мерине Сынке, неуемном и норовистом.
— Вообще до Анатхана минут пятнадцать лету — рассуждал Егармин, пока мы ехали шагом,— но вертолета у нас в совхозе нет... На машине тоже бесполезно, полпути бы не проехали...
Мерин взбрыкнул на ровном месте, и Егармин рассердился:
— Смотри-ка, тоже мне артист выискался! Древние крови заиграли...
«Древние крови» заинтересовали меня, и Егармин пояснил:
— Сынок — помесь рысака с алтайской лошадью, древней местной породой... Долгое время почетом она не пользовалась, и едва не забыли о ней. Незаслуженно, по-моему. Еще лет десять — и вряд ли маточное поголовье сохранили бы...
Я пригляделся к Сынку повнимательнее. И вправду, по сравнению со скакунами быстрых аллюров Сынок романтического чувства не навевал. Алтайская лошадь кажется приземистой, тяжеловатой, крупноголовой. Но именно на нее обратили внимание коневоды Горного Алтая. На далеких предках алтайской лошади разъезжала личная охрана Чингисхана. Бесстрашные и неутомимые, кони эти легко взбираются на горные кручи, добираются в такие места, куда на транспорте не доедешь, одинаково хорошо ходят в упряжке, под седлом, перевозят грузы вьюком.
Скрещивая алтайскую лошадь с орловскими рысаками, буденновской породой, русскими тяжеловозами, местные коневоды получают отличные помеси — и тягловые, и верховью, и мясные. Сохраняя все признаки «предков», алтайские лошади стали более рослыми, быстрыми.
По мере того, как мы удалялись от Дьектиека, крепчал ветер, закладывало уши, словно в самолете, становилось все холоднее. Снег, мелкий и редкий в низинах, был тут уже значительно глубже. На лужах, затянутых тонким льдом, как фольга, хрустящим под копытами, лошади чувствовали себя неуверенно, старались быстрее пре-одолеть препятствие.
— Вот отсюда,— говорил Егармин,— начинаются пастбища. У нас вообще много пастбищ — таежных, горных, полупустынных.
Вспомнил: в райсельхозуправлении уже говорили, что из всей территории Шебалинского района, из шести с половиной тысяч квадратных километров, примерно двадцатая часть под пашней.
— Главное для нас — животноводство,— продолжал Егармин,— поэтому и пастбищ так много надо.
Действительно, когда я проезжал урочище Нижний Кумалыр, угодья совхоза, через лог лениво перебирались отары овец, стада коз. Среди редких деревьев паслись яки, животные экзотические, виданные мной до этого разве что в зоопарке. Все, чем богат Горный Алтай, представлено на пяти животноводческих фермах. Две тысячи маралов, более двух тысяч пятнистых оленей дают панты — бесценное сырье для фармацевтов. Есть козы, овцы, крупный рогатый скот. Тем не менее «Шебалинский» содержит еще почти две тысячи табунных лошадей. Выгодно.
— Овец и коз,— говорил Егармин,— в глухие, труднодоступные места не загонишь... Табунные лошади — другое дело. Они могут переходить от одного пастбища к другому десятки километров, пастись далеко от воды — рек, озер, родников. И корм добывают себе сами. Даже из-под глубокого снега, копытами. Такое содержание лошадей мы называем тебеневкой...
К одному из табунов, косяки которого бродили где-то на отрогах Семинского перевала, и направлялись мы. Анатхан открылся неожиданно через три или четыре часа пути, когда впереди оказался пологий спуск. Ниже виднелся домик, зимовье табунщиков. Залаяли собаки. Вышли во двор люди.
— Волнуются, не случилось ли чего,— сказал Егармин — Чужие сюда редко заглядывают, да и нас, видно, не ждали...
Табунщики Юрий Суслов, Василий Алматов встретили нас радушно. Лошадей тут же расседлали, едва дав им остыть, повели к загону. Вокруг лежал снег. Из бревенчатого домика пахло жильем, вился дымок из трубы. В логу Анатхан притаилась тишина.
Прискакал Саша Тодышев, самый молодой из табунщиков, широкоплечий, красивый, узкоглазый.
— Вижу, чужие лошади в загоне,— запыхавшись, сообщил он еще издали... — Ну, думаю, уж не гости ли?..
В избушке оказалось довольно просторно, хотя и не слишком уютно, как бывает там, где подолгу живут одни мужчины. Небо за окном быстро темнело, а потом стало фиолетово-черным, будто его закрасили чернилами. Мы ужинали сурпой, наваристым бульоном, сухим алтайским сыром — курутом. А после пили обжигающий чай.
Через старенький транзистор пробился в лог Анатхан, в зимовье голос диктора «Ма-яка». Где-то за тысячи километров от Семинского перевала была Москва. Там занимался рассвет, и как бы сами по себе существовали Таганка, Разгуляй и Арбат.
Ходики с гирями на бревенчатой стене показывали четверть первого.
— А о нас — ничего,— вдруг задумчиво сказал Саша, и на него все обернулись — Интересно, когда-нибудь скажут по радио про нас, как мы тут...
Егармин усмехнулся.
— А что? — откликнулся Юра Суслов — Может быть, и скажут... Трудится, мол, на далеких отгонных пастбищах Горного Алтая Александр Тодышев, табунщик-передовик. И так далее...
Василий Алматов молча открыл дверцу печки, прикурил от головешки и серьезно сказал:
— Может быть, Сашка и прав... Работа- то у нас не мед...
Летний сезон Юрий, Василий и Саша проводят на вершинах гор. На зимовье спускаются в лог, где ледяной ветер пронизывает насквозь, как в аэродинамической трубе. Но все-таки их трое. Могут иногда подменять друг друга. Заболел один — другой в райцентр сообщит. Пришла в негодность их времянка в Анатхане — выстроили неподалеку новую избушку. Как могли. Юра и Саша топором работали, Василий раньше был известным на всю округу печником и поэтому печь сложил лучше не надо...
Но как быть Тохтомысу Танашеву, табунщику, который неделями скитается в таежной глубинке, в Малой Черге? Он один. Табун у него больше сотни голов, три косяка. В одиночку Танашев даже времянку соорудить себе не может. Как без нее зимой?
Вдали от совхоза, рядом со своим табуном, табунщик многое должен знать и уметь. Здесь, на отгоне, он и зоотехник, и ветеринар, и бонитировщик, и специалист по таврению. Не от хорошей жизни, конечно. На весь Шебалинский район только один зоотехник-коневод. Учиться табунщикам не у кого, мастерство передается по наследству, от старших — младшим, от отца — сыну.
А ведь табун в 430 голов, к которым приставлены Суслов, Алматов и Тодышев, двенадцать косяков, нельзя пасти как бог на душу положит. Настало короткое алтайское лето — думай, на какое пастбище лучше отогнать косяки, чтобы доброй была нажировка у лошадей, да еще успей на зиму сена накосить. Косами. А с зимними холодами — гнать табун на другой участок и при этом знать, где какая трава растет, каковы ее питательные свойства, чтобы тебеневка была удачной. Весной появляются маленькие жеребята-несмышленыши — сбереги их, табунщик, не дай погибнуть. И так круглый год, в постоянном движении.
Глаз да глаз нужен за табуном. Не уследишь — прибьются чужие лошади, испортят косяк, как чужак, ворвавшийся в семью. Или сойдутся в смертельной схватке жеребцы, как недавно—вожаки двух косяков, орловский рысак Самолет и алтайский жеребец Гималай. Жестоко бились они на глазах у людей, пытавшихся их разнять, спасти, но сделать ничего было нельзя: подходить близко в такие минуты к жеребцам опасно. И побежденный Самолет, изодранный зубами соперника, отступил в панике и погиб в тайге... Прозеваешь — подстерегут косяк волки, которые в последнее время стали подбираться к косякам даже в одиночку. При всех непредвиденных обстоятельствах задача табунщиков — сохранить поголовье.
Были времена, когда оплата табунщиков была чуть ли не самой низкой в сельском хозяйстве. Тогда их не хватало. Теперь ввели льготы. В табунщики подалась молодежь. Такие ребята, как Саша Тодышев. Выплачивают различные премии. Но кто учтет бессонные ночи, то, что порой по трое суток приходится не покидать седло? Если и удастся вздремнуть, укрывшись под елью, положив под голову потник, то там, где застанет тебя ночь... И за любовь к лошадям еще не придумали премий. А без этой любви нет табунщика.
При всей напряженной, не без риска для жизни, при всей этой работе, требующей
бесстрашия, мужества, хладнокровия и выносливости, условия труда и быта у людей этой профессии оставляют желать лучшего.
ф Уже засыпая, я услышал, как Юра Суслов тихо сказал Егармину: «Пропал косяк Кудесника».
Мы заснули поздней осенью, а проснулись настоящей зимой. Ударил мороз, завьюжило. Погода в Горном Алтае, бывает, меняется и по нескольку раз на день.
Засветло все были в седлах. Суслов и Алматов ускакали немедленно, едва позавтракав. Тодышев остался с нами.
— Михайлыч,— говорил Егармину Саша,— я точно знаю, где они... Никуда они не пропали. Все равно придут на «аэродром», где солонцы...
«Аэродромами» табунщики называют открытые места на вершинах гор, где для лошадей разбрасывают соль. Я еще не знал, что Егармин всем велел разбиться на три группы и «прочесать» гребень, который разделяет два лога — Анатхан и Курундой.
Егармин в ответ пожал плечами.
Саша пустил коня рысью и быстро удалился куда-то в сторону. Егармин и я двинулись вверх по склону, моя лошадь шла след в след за егарминским Сынком, и скоро мы достигли гребня.
В кедраче еще было сравнительно тихо, но на том самом «аэродроме» бушевала настоящая пурга. На вершине горы находилась сколоченная из бревен вышка. К ней мы привязали лошадей и спустились чуть ниже, к обширной поляне, где росли редкие молодые кедры.
— Ничего удивительного,— говорил Егармин — И раньше случалось, исчезали косяки... Никто из табунщиков точно не скажет, где табун. Он знает лишь район. Зимой-то проще, можно лошадей по следам найти. А вот летом... В прошлом году искали косяк Севера, ценного жеребца, иноходца. Характерец у него, доложу тебе... Ревнивый, подозрительный, сильно держит косяк. Никого к кобылам не подпускает. Табунщиков знает. Да и то подъедет Василий или Юра, Север подойдет, обнюхает — и снова к своим: не трожьте, мол... Целое лето искали. Проплутал наш Север со своим семейством, а осенью вдруг вернулся сам и косяк привел. На солонцы...
— Так, может быть, и Кудесник сюда придет?
— Сомневаюсь я... Погода плохая, ветер, снег... В такое время кони прячутся в чаще...
Прошел час, другой, третий... Косяк не пришел. Чтобы не замерзнуть, старались двигаться.
Примчался Саша Тодышев:
— Михайлыч, давай хоть на спор, где-то в Самчире они...
— Дождемся ребят,— сказал Егармин.
Юрий и Василий, будто и вправду легкие на помине, появились следом, подгоняя лошадей, о чем-то переговариваясь.
— Точно! — еще издали крикнул Алматов — В Самчире они. Может, чуть больше километра...
— Ну, что я говорил? — обрадовался Саша — Едем, ага?
Мы увидели их еще издали. Лошади стояли на снегу среди редких деревьев, почти прижавшись, друг к другу. А поодаль, царственно приосанясь, косился на табунщиков Кудесник, чистопородный русский тяжеловоз. Наверное, трудно было бы придумать этому гнедому красавцу со светлой гривой более подходящее имя.
Потом началась работа. Не сговариваясь, взнуздав своих лошадей, Алматов и Суслов стали огибать косяк. Встревоженные кони двинулись и побежали.
— Гони по кругу! — крикнул Суслов.
— Хэй! — вторил ему Саша и, ударив лошадь плеткой, галопом понесся в кедрач.
Табунщики пересчитывали кобыл и жеребят.
...Саша Тодышев растапливал в котелке снег и ворчал:
— Так, однако, до пенсии чай кипятить будем...
— Ишь ты,— удивился Егармин — Тебе, брат, до пенсии еще столько снегу натопить! Со всех наших гор не наскребешь...
— Что верно, то верно,— подтвердил Алматов, ломая сушняк,— Тут всего натерпишься...
Место для костра в логу Самчир выбрали почти безветренное, под разлапистым кедром. Дым сносило, а языки пламени плясали высоко, огонь гудел. На костер, как завороженные смотрели лошади, которых мы привязали неподалеку. Усевшись рядом, терпеливо ждали кормежки собаки.
— А вообще-то,— сказал Егармин,— живем в двадцатом веке, а работаем как при царе Горохе... Взять хотя бы таврение. Таврим лошадей каленым железом, номера, значит, выжигаем на лопатке... На конезаводах, слыхал я, давно жидкий азот применяют. Удобно, быстро, и лошади не так мучаются...
— Правильно,— поддержал Ивана Михайловича Алматов — Не то, что азота, обыкновенного дегтя не достанешь... Повредит конь ногу — нечем рану залить, чтоб воспаление дальше не пошло. Как подумаешь, сколько нам еще нужно, так легче оказать, что есть... Вот ковочные гвозди... Мелочь? Нет их. Подковы заводские нам не годятся. Спасибо кузнецу нашему, Казазаеву Кириллу Михайловичу, тот мастер на все руки...
— Но самое больное место — седла,— вступил в разговор Юра Суслов,— В позапрошлом году прислали в совхоз пятьсот седел. Распаковали ящики — все до одного спортивные... Куда они нам?
— Это все равно что вериги для лошади,— вставил Саша, разливая всем чай—День по горам поездишь, считай, всю шкуру начисто со спины коня сдерешь...
Еще до поездки в Анатхан я переписал в блокнот табличку из отчетов директора «Шебапинского» Н. В. Титанакова. Потребность совхоза в кавалерийских седлах — 80—100 штук в год. В 1981 году совхоз получил 6 седел, в 1982-м —15. А верховых лошадей в хозяйстве более пятисот. Примерно вдвое меньше, чем указано в заявке, получает дирекция совхоза плащей и полушубков. Кстати, табунщики, которые сейчас сидели у костра, были одеты кто во что — кто в тулупе, кто в телогрейке, кто в 1 валенках, кто в сапогах.
Табунщик — тот же ковбой. Но тип одежды ковбоя, например, любимые нами джинсы и кожаные куртки, складывался десятилетиями. Это спецодежда. Наверное, алтайские табунщики с удовольствием надели бы летом брюки из плотной ткани, облачились бы в плащи, непромокаемые на самом деле, а не по надписи на этикетке. А зимой — легкие пуховые или на меху комбинезоны, унты или теплые сапоги, специальные шапки, защищающие от мороза и ветра. Попробуйте забраться в седло, надев тулуп, тяжеленые ватные брюки и негнущиеся валенки с калошами...
Полторы тысячи человек в Шебалинском районе начинают и заканчивают свой рабочий день в седле. Сколько их по Горному Алтаю? А по всей стране?.. Ведь зона табунного коневодства обширна — от астраханской полупустыни до долин северных рек Якутии.
Кажется, пришла пора серьезно задуматься о табунном коневодстве. Лошади приносят доход стране в твердой валюте. Они нужны нам — спортивные, верховые, тягловые, мясные... «Принять меры к увеличению мясных ресурсов за счет развития коневодства...» — строки из Продовольственной программы СССР.
Себестоимость конины в совхозе «Шебалинский» примерно в пять раз ниже, чем говядины. Почему? Потому что себестоимость-зеркало затрат на продукцию. А они невелики. Табуны круглый год в горах на подножном корме. Сено хозяйство заготавливает для ранней весны—самого трудного периода. Плюс зарплата табунщиков. Но стоит ли радоваться низкой себестоимости, если велики еще потери коне поголовья... Если табунщики работают дедовскими методами.
В районе более 500 стоянок в отгонном животноводстве. Не все чабаны, яководы и мараловоды, табунщики имеют зимние домики. Далеко не всех снабжают матрасами, одеялами, продуктами, не говоря уже о газетах и журналах. Связи со стоянками практически никакой, случись что — посылают «гонца», а 15 раций «Карат» бездействуют на совхозном складе из-за отсутствия дефицитных батареек.
Об этом и многом другом говорили табунщики у таежного костра. В Дьектиек вернулись поздно вечером, вчетвером. Саша Тодышев остался на отгоне. На улицах поселка было темно, только где-то у совхозной конторы горели фонари. Из-за глухих заборов выходили женщины и молча смотрели нам вслед.
Через день начинались ноябрьские праздники. Табунщики прощались с нами по очереди, заворачивая во дворы своих домов. В тишине были слышны радостные голоса ребятишек.
Мы с Иваном Михайловичем остались одни, как в тот первый день, и еще долго курили, сидя на бревнах возле его дома.
— Через два-три дня ребята вернутся в горы,— сказал Егармин — Уже надолго...
