Рассказ прыжок

Когда-то давно... когда мне было далеко не столько лет, сколько теперь люди — и те, что окружали меня, и те, что находились в отдалении,— представлялись мне этакими островками, плавающими в пространстве, и островки эти казались мне очень мало связанными между собой.

Каждый человек существует сам по себе, думала я, и пусть у него есть родственники друзья, все равно интересен он только самому себе, и мысли, рождающиеся, а его мозгу, уникальны, неповторимы, и никому другому не дано их понять, и каждый носит в себе тайну своих мыслей, переживаний, живет в своем собственном, замкнутом и отгороженном ото всех мире.

Даже думая о будущем, я представляла себя как бы отделенной от всего окружающего незримой стеной, за которой обитает только мое «я», и дальше этой стены я не намерена была пускать кого бы то ни было.

«Замуж — удивлялась я — Нет, замуж я не пойду! Это совершенно ни к чему. Женятся только те, кому скучно с самим собой. Мне с собой не скучно. Друзья?.. Конечно, они могут быть, человек уж так устроен, ему иногда надо общаться. Но и в дружбе должен существовать какой-то порог, за который, ни-ни...» Так я говорила, заранее отталкивая всех возможных покусителей на этот «порог».

Но никто не покушался и даже не проявлял особенного любопытства к моим рассуждениям и вообще к моей особе. Я не слишком этим огорчалась и даже втайне гордилась, воображая, что это создает вокруг меня ореол неприступности, загадочности, что все боятся моей «сложности». боятся ненароком открыть свою «несложность» и обыкновенность.

Увлекалась я этой игрой в одиночество в школьные годы и продолжала ее на первом курсе пединститута, где собрались преимущественно вчерашние школьники, как и я. й каждый, наверное, во что-то «играл». Ребят на курсе было мало, почти сплошь девчонки, и все они старались, кто как умеет, привлечь к себе внимание, а я презирала эту суету, исподволь, однако, наблюдая за ней. и бросала сокурснику время от времени фразы вроде: «Кто мыслит, тот все может».

Один паренек с курса, не очень красивый и к тому же прихрамывающий (я заметила, он часто смотрит на меня каким-то изучающим взглядом), спросил как-то:

— А что именно Ты можешь? Что ты мыслишь, это ясно. А что можешь?

У него было худое лицо с длинным носом, серые узкие глаза и узкий тонкий рот.

— Я?.. Ну, а что ты имеешь в виду? — спросила я. чтобы выиграть время.

—  Что? — еще ехиднее улыбнулся он — Понимаешь, кроме мыслей, есть, должно быть действо... для полноты. Ну, хотя бы... прыгни с парашютом!

— Зачем? — удивилась я. Внутри все похолодело. Придется прыгать. Чтобы доказать. Что доказать? Что я должна доказывать этому замухрышке?

А вокруг уже собрались, почти вся группа. И выжидательно смотрели. И он выжидательно смотрел, но уже не улыбался.

— А что такого? — пожала я плечами этак совсем небрежно — Можно. Если кто-то прыгает, то и я... пожалуйста.

— И я! И я прыгну! — подлетела ко мне Ольга, красивая и самоуверенная девушка, она не раз делала попытки подружиться со мной, но я всякий раз недвусмысленно их отстраняла, словно ненароком пускаясь в рассуждения о сентиментальной, неверной, глупой и слезливой «бабской» дружбе, вы-смеивая попутно наши «девчачьи парочки». И Ольга сникала, отступалась. Мне вообще было непонятно, зачем ей была нужна я. У нее и так было слишком много всего: красота, веселый характер, способность к наукам, и самый лучший студент на курсе Алик Скворцов дружил с ней. А ей всего этого было почему-то мало, ей нужны были еще какие-то дружбы, увлечения.

Вообще-то я обрадовалась, что буду в этом сомнительном предприятии не одна, но старалась этого не показать и кивнула равнодушно:

— Пожалуйста. По крайней мере, свидетель будет...

Все смотрели на нас с уважением, и в первую очередь, конечно, на меня. А хромой парень. Женькой его звали, с сомнением качнул головой и протянул:

— Ну-ну... Посмотрим...

Мы с Ольгой успешно прошли медкомиссию и целый месяц посещали по вечерам занятия в аэроклубе. Часто с ней приходил Алик Скворцов. Он говорил сожалеюще: «Если бы не мои глаза...» — и трогал пальцем дымчатые квадратные очки в блестящей оправе. Женька пришел только один раз, тщательно осмотрел и ощупал подвесную систему, свисающую с железного крюка в комнате для теоретических занятий, лицо у него было при этом странно задумчивое, на меня он едва глянул и. уходя, в дверях снова оглянулся на повисшие стропы. «Завидует»,— сказал Алик и тронул пальцем очки. Ольга спросила, словно шутя: «А ты?»

Обида и упрек отразились на его красивом, выразительном лице. Ольга виновато шепнула: «Прости»,— и потерлась щекой о его плечо. Я на них не смотрела, но все видела и думала, как жалка и унизительна подобная зависимость от кого-то и что люди находят в этом...

В ясный весенний день старый, облезлый автобус повез всех нас — новичков, бывалых и болельщиков — за город. Наш инструктор, молодой, кареглазый и веселый, всю дорогу рассказывал разные парашютные истории, все с благополучным концом, и ободряюще подмигивал. Ольга очень волновалась, вздыхала. Алик пожимал ей руку, что-то шептал на ухо. Позади них сидел, вернее, не сидел, а вертелся, ерзал, подпрыгивал шустрый, белесый паренек, он тоже что-то пытался говорить Ольге, перегибался к ней, в конце концов, Алик обернулся и, сняв свои дымчатые очки, смерил его таким уничтожающим взглядом, что паренек притих и уставился в окно. Алик еще ближе придвинулся к Ольге и снова что-то зашептал ей в ухо.

Мне никто ничего не шептал, я сидела позади белесого паренька и старалась ни о чем не думать.

В пустом поле гулял ветерок, тишину нарушало только урчание лебедки, от нее вверх уходил трос, и там, в ярком, чистом небе, величаво колыхался серебристо-голубой аэростат. Скрипела дверь в деревянном домике-раздевалке, выпуская неуклюжие, громоздкие фигуры в серых комбинезонах, с объемистыми ранцами на спине и на груди. Я тоже, дождавшись своей очереди, вошла в домик и вышла оттуда, неловко ступая в больших, не по размеру ботинках — не нашлось подходящих — спину давил основной парашют, на груди висел запасной, поменьше, плечи обвисли под тяжестью. Следом, снаряженная так же, вышла Ольга

Алик захохотал, показывая на нас пальцем.

— О-ох не могу! Парашютистки! О-ох!.. Тюлени. Морские слоны!

Я потерянно и жалко отвела от него глаза, стараясь придать своему лицу твердое и решительное выражение.

— Ты похожа на летчицу! — услышала я.

Женька. Он вроде и не ехал с нами. На попутной что ли добрался? Женька смотрел на меня очень серьезно и нервно потирал рукой подбородок.

— Не передумала? — спросил он.

Я промолчала Я уже давно передумала. Меня никогда не тянуло в небо, я даже на самолете еще не летала и тысячу раз за последние дни пожалела, что ввязалась в эту историю, поддалась подначке. А теперь вот стою в чистом поле и боюсь поднять глаза вверх. Туда, где медленно и торжественно плавает аэростат с болтающейся под ним «корзинкой», а небо такое синее, такое высокое, а земля подо мной твердая и надежная, и ногам так хорошо и покойно стоять на ней.

Женька подошел ближе.

— Ты не обращай внимания — тихо сказал он, мотнув головой в сторону Алика — Трусы всегда смеются. Ты вот что — еще тише сказал Женька — когда будешь там, наверху, ты думай не о прыжке, а о чем-нибудь другом... Ну, обо мне, например... Ну, вот, какая на мне куртка, видишь, пуговицы, как блестят,— крутил он пальцами серебристую пуговицу на своей новенькой куртке.

Меня уже позвали, а он все еще что-то говорил несуразное, и я смотрела на него, на блестящие пуговицы, цепляясь взглядом за них, за него всего, худого и нескладного, волнующегося за меня... Со мной никогда такого еще не было. Я волновалась ужасно. Уже не за свой прыжок, а за него, за Женьку. Я волновалась оттого, что он так переживает за меня, это было непривычно, ново, неведомо мне. Я пошла от него как-то боком, не отрывая глаз, и он пошел, прихрамывая сильнее, чем всегда, и говорил очень громко, словно я была уже далеко и могла не услышать:

— Ты думай о том, что я жду тебя. Здесь! — И он остановился. А я побежала, если это можно было назвать бегом, по спине тяжело бил парашют, шею оттягивало книзу, ботинки еле-еле отрывались от земли.

«Корзинка» уже покачивалась в полуметре от земли, аэростат серебристой рыбой нависал над нами.

Алик стоял возле Ольги, она с белым лицом смотрела вверх, зачем-то сняла шлем, и ветер шевелил густые льняные волосы.

— Не ходи туда, не прыгай — услышала я голос Алика — Ну подумаешь, зачем тебе это? Героиней все равно не станешь, орден не прицепят — неуклюже шутил он и тихонько оттягивал Ольгу за рукав комбинезона. Ольга смятенно взглянула на меня. «А ты? — спрашивали ее глаза — Одна?..» И тут я все поняла. Поняла, почему она тогда крикнула: «И я! И я прыгну!» Она хотела поддержать меня, не оставить меня, не оставить одну. В крови это у нее было — поддерживать кого-то. Я разозлилась, гордыня встала во мне дыбом, я чуть не закричала на Ольгу. И тут же, наперекор себе, решила: что бы ни было, прыгнем мы или нет, она будет моей подругой. Это не я сама так решила, это кто-то во мне решил за меня, и я подчинилась.

— Я не смогу,— приблизив губы к моему шлему, шепнула Ольга — Но если я не прыгну, он опять будет смеяться.

В глазах ее стоял ужас. Оттого, что Алик будет смеяться. Меня она не боялась. А мне стало весело и ничуть не страшно. Надо мной никто не будет смеяться, даже если я не прыгну.

— Пойдем — дернула я Ольгу за руку.

Мы влезли в ходуном заходившую от наших движений «корзину». Инструктор испытующе посмотрел в наши лица. Следом влез тот же шустрый белесый паренек, он так улыбался, словно невесть какое счастье ему привалило. «Третий прыжок» — сказал он гордо.

«Корзина» резко качнулась, земля провалилась вниз и проваливалась все ниже, где-то далеко и глухо урчала лебедка, потом ее не стало слышно, налетел, откуда-то ветер, подсвистывал в ушах, щекотал глаза, а небо синело все так же высоко, аэростат подрагивал надутыми боками, а мы качались, как в колыбели, и внутри тоже все покачивалось зыбкими волнами. Ольга стояла с закрытыми глазами, вцепившись пальцами в бортики.

— Открой глаза,— сказала я,— а то голова закружится

Она отрицательно качнула головой. Я тоже прикрыла на мгновение глаза и сразу провалилась в качающуюся тьму, в бездонный мрак, и сердце в груди ухнуло, как оторвалось. А внизу зеленели первой зеленью яркие, как на детской картинке, и аккуратные, как на чертеже, квадратики, полосочки, треугольнички, все маленькое, игрушечное, такое славное... По ниточке-дорожке ползет фигурка, может быть, она и спешит, а отсюда ползет муравей, и все там внизу так спокойно, неторопливо, почти неподвижно.

— Что девчата приуныли? — спросил веселым голосом инструктор и подмигнул карим глазом — Да разве ж это высота? Тьфу. Вот когда с самолета будем прыгать, это, скажу я вам. удовольствие!

Белесый паренек фыркнул и с усмешкой глянул на нас: «Их? В самолет?»

«Корзина» дернулась и застыла, земля перестала удаляться, все остановилось, как в детской игре «замри». Мы зашевелились, толкаясь друг о друга, но инструктор поставил каждого на Место, щелкнул, проверяя, карабинами на фале, открыл дверцу, и земля угрожающе надвинулась в квадратный проем. Инструктор кивнул белесому парнишке. Тот зачем-то пригладил торчащий из-под шлема светлый чубчик, шагнул и встал в проеме, положил руку на грудь, обхватил пальцами вытяжное кольцо запасного парашюта.

Паренек замер и стоял, не шевелясь. Вот бы увидеть его лицо сейчас...

— Пошел! — крикнул инструктор

— Есть «пошел»! — тонко пискнул парнишка, широко шагнул и... исчез.

— Раз, два, три,— считала я шепотом.

Хлопок! Я с изумлением, как на чудо, смотрела на белый купол, удаляющийся вниз и почему-то в сторону. Под куполом смешно болталась неуклюжая фигурка, мотая ногами, но вот она подтянулась, ноги выпрямились и слегка подогнулись, парашют плавно развернулся.

— Давай ты — позвал инструктор Ольгу, но вдруг сощурился, неодобрительно покачал головой: — Отставить.

Я взглянула на Ольгу. Бледное до синевы лицо ее дрожало, губы прыгали, она тщетно их сжимала, пальцами левой руки она так вцепилась в бортик, что костяшки побелели.

— Нет, нет, я пойду,— с трудом выговорила Ольга и, не отрывая руки от бортика, потянулась к проему.

— Отставить! — твердо повторил инструктор — В другой раз. Нервишки укреплять надо.

Он с сожалением смотрел на Ольгу, все равно красивую. Даже в эту тягостную минуту. Перевел взгляд на мое лицо. Я крепко сжала губы, прищурила глаза и широко шагнула. Хотела шагнуть широко, а ноги сделали маленький, робкий шажок. Но открытый проем зиял уже передо мной, и земля, яркая, разноцветная, качалась внизу, равнодушная и ожидающая.

— Пошел! — словно издалека услышала я, Колени подгибались, танцуя неведомый мне танец, каждая клеточка тела существовала отдельно, каждая вытанцовывала что-то свое, кровь отлила от похолодевшего лица, я хрипло сказала не своим, а чьим-то чужим голосом:

— Есть «пошел»...— И шагнула.

На несколько мгновений я потеряла себя полностью. Не было меня. Нигде. Ни на земле, ни в воздухе. Единственное, что я была в состоянии хоть как-то ощутить, это свое лицо. Оно, наверно, перекосилось, мускулы вышли из повиновения, и рот нелепо раскрылся. Хлопка парашюта я не услышала. Меня просто очень сильно дернуло и подбросило, и вдруг все остановилось. Во мне и вокруг. Я снова ощутила себя. С трудом разжала пальцы на вытяжном кольце. Тело неудобно висело, болталось, как тряпичная кукла. Уцепившись руками за стропы, я с трудом подтянулась, выпрямила и слегка согнула в коленях ноги. Теперь я не висела, как тряпка, а полусидела, как в покатом креслице. Надо мной колыхался купол, прозрачно голубело небо. Дрожь в теле исчезла, я чувствовала себя легкой, свободной и чуточку незнакомой самой себе.

Две птицы пролетели совсем близко. Ветерок овевал лицо, потихоньку разворачивал парашют. Надо было управлять, работать стропами, чтобы приземлиться вон туда, поближе к белому кресту. И... мне не захотелось туда, вниз. «Еще не сейчас, не надо»,— молила я неизвестно кого. Я парила над землей, над всем миром, я была королевой, владелицей неба и земли, ветра и птиц, наслаждалась плавным полетом, мне хотелось не вниз, а еще вверх, вот бы повезло и какой-нибудь, восходящий поток подхватил меня, вознес и подольше подергал здесь, наверху, в этом царстве свободы и света. Ах!.. Как меня быстро несет к земле! Она летит прямо на меня... Разобьюсь об нее! Я едва успела напрячь, спружинить ноги и столкнулась с землей. Не удержалась на ногах, больно ударилась коленями, и меня потащило по траве. С трудом я подтянула упирающиеся нижние стропы, и купол смятораспластанно приник к земле. Я растерянно огляделась вокруг. Все произошло так неожиданно, ведь только что земля была далеко... Домик-раздевалка оказался совсем рядом, а вот белый крест далековато... Что скажет инструктор! Я посмотрела вверх, и внутри радостно дрогнуло. Я была там, в небе. Я была птицей...

— Ну как? — спрашивал Женька, помогая укладывать парашют и заглядывая мне в глаза — Я все видел. Молодец! А ты... думала, как я говорил?..

Я молчала, пытаясь вспомнить. Ну, конечно, думала, не могла не думать. Мне и вправду показалось теперь, что в какой-то момент я думала о нем, о его пуговицах, о его словах. Во всяком случае, это где-то сидело во мне, и я была такая смелая! Неужели я была такая смелая, что прыгнула оттуда?

— Конечно,— кивнула я — Все время думала. О... твоих блестящих пуговицах! — Я так счастливо рассмеялась, что Женька тоже улыбнулся нежно и радостно, как никто еще мне не улыбался. Он оторвал от куртки пуговицу и протянул мне на раскрытой ладони. Я взяла пуговицу, блестящую и холодную, крепко зажала ее в кулаке и все смеялась, не в силах остановиться.

— А где Ольга? — вдруг спохватилась я.

Ольга сидела на траве и ковыряла пальцами землю. Она уже вырыла небольшую ямку и все продолжала ковырять. Алик топтался возле нее и что-то сердито бубнил.

— Я же сказал, не ходи...— услышала я.

Ольга вскочила.

— А зачем, зачем ты так сказал? — крикнула она, и слезы текли по ее лицу.

— Прекрати,— холодно отчеканил Алик — Ты из-за ерунды впадаешь в истерику. Прыжки эти — чепуха, занятие для дураков. Ни уму, ни сердцу!

Вдруг перед Аликом возник белесый парнишка. Он обошел Алика вокруг, детально осматривая его всего, сказал глубокомысленно: «Да-а-а...» — и неуловимо быстрым движением сдернул с него дымчатые очки, надел их и стал ходить возле, задрав веснушчатый нос.

Алик оторопело смотрел на него. Парнишка остановился, снял очки, с преувеличенным недоумением посмотрел на них, снова надел, снял... Подошел к Алику и протянул ему.

— Я почему-то так и думал,— сказал он с глубоким равнодушием.— Многие носят теперь такие очки. Я думал — для чего? Зрение плохое. А оказывается, для форсу. На форси дальше.

Алик резко выдернул очки за дужку и пошел по полю к автобусу, и очки ненужно болтались в его руке.

Ольга смотрела ему вслед, слезы высыхали на ее осунувшемся лице.

— Я боялась этого,— сказала она тихо — Он не сможет теперь со мной... Он гордый. Теперь я буду одна...

— А я? — глупо спросила я. Ольга повернулась ко мне.

— Ты... — Она перевела взгляд на Женьку. все так же стоящего в стороне. Он мог бы давно подойти, но почему-то не делал этого, я чувствовала, что он все время смотрит на меня.

Ольга молчала. Во мне все задрожало, как тогда, наверху, в «корзине». Я ужаснулась ее глазам, ее одиночеству, глядящему оттуда, из самой глубины. Мне показалось, что я — это она, она — это я, и это я так ужасно и непоправимо одинока. Я поняла, что все мои мечтания об «островах души», об одиночестве не что иное, как мечта разбить это одиночество, выйти из него раз и навсегда, стать нужной кому-то, необходимой до такой степени, чтобы кто-то пожелал разделить с тобой все, что ни есть на свете: и поражение, и успех, и улыбку, и слезы — и захотел отдать тебе хоть что-то, хоть самую малость, хоть вот такую пуговицу...

Я оглянулась, Женька смотрел на меня. Никто еще никогда так не смотрел на меня. Белесый парнишка, что-то втолковывавший ему, вдруг запрыгал, замахал руками. Три хлопка, один за другим, донеслись до нас, и в небе распустились три купола, два белых и один оранжевый. Мы с Ольгой проводили их глазами до самой земли. Ольга подавленно вздохнула. Я раскрыла ладонь, и пуговица серебристо блеснула.

— Что это? — посмотрела Ольга — Где ты взяла?

— Там,— показала я в небо.

— А я там... потеряла...

Ольга вдруг встрепенулась, посмотрела в сторону автобуса.

— Я пойду... Ему ведь плохо,— оправдывающе, избегая моего взгляда, сказала она и пошла, приминая свежую зеленую траву и, несмотря на серый неуклюжий комбинезон, она все равно была стройной и красиво несла свою льняную голову.

«Зачем ты его жалеешь?» — хотела я крикнуть ей вслед, но не крикнула. Я стала мудрой. Поняла, что всегда найдется человек, которого надо жалеть и уберечь от одиночества.

Пуговица до сих пор хранится у меня. Когда мне грустно и одиноко, я беру ее в руки и вспоминаю. Хотя она и потускнела от, времени, я вижу в ней живой блеск того солнечного дня и яркую синь неба. И слышу тонкое посвистывание ветра в ушах, и две птицы пролетают совсем рядом...